?

Log in

No account? Create an account
По моему скромному мнению, покойного Доренко даже и нельзя назвать журналистом. Он прославился именно как пропагандист разговорного жанра. Самым ярким деянием в его карьере был отстрел блока Примакова и Лужкова на выборах в Думу в 1999 году, чем он занимался оголтело и за отдельные, видимо, деньги от Березовского, с кем, по разным тогдашним еще утечкам, координировал этот расстрел... А оголтелость и цинизм, с которыми он выполнял эту работу по найму не соотностится ни с какими представлениями о журналистике, да и человеческой морали тоже... Так что после того, как он сделал гнусный репортаж из операционной, где Примакову меняли суставы - "гляньте, мол, вот опять нам инвалида подсовывают..." ему бы приличный человек не должен бы и руки подать, а уж из профессии надо бы - поганой метлой... А вот подиж ты - еще 20 лет благополучно проквакал в теле и радиоэфире, как все быстро забывается...

А ведь Примаков был тогда единственной надеждой всех здравомыслящих людей, часто в независимости от партийной окраски, в качестве альтернативы безумному Ёлкину и его окружению, на руку которым сыграл тогда Доренко. И он не мог этого не понимать. Помню ощущение брезгливости от его выступлений, репортажами их не назовешь, это было циничное поливание дерьмом за крупные деньги, все знали, что это так, и он знал, что все это знают и понимают что происходит, но это только добавляло ему нахрапу... Цинизм, это когда делаешь неприличное с восторгом. Вот он и был таким восторженным брандспойтом, подключенным к канализации (Березовскому)...

В последнее время мне тоже доводилось, по большей части случайно, слышать короткие монологи постаревшего Доренко на разных ток-шоу.... Удивительное дело, проработав всю жизнь, так сказать, в "разговорном жанре", он, тем не менее, не мог внятно изложить даже простейшей мысли... Тяжкое впечталение производил это громкий, почти кричащий захлебывающийся голос, да еще с такой инонацией (с вызывающим протягом гласных в конце: "ну, ты что внатуре страх потерял, даа?"), с которой объяснялась шпана в подворотне эпохи развитого социализма... Никто уж даже этого и не помнит из свежей поросли... Понять, что он говорил и к кому выражал претензию своей странной интонацией, было совершнно невозможно... Довольно тяжкое впечаление, в эти минуты мне его становилось немного жаль, как по-человечески жаль становится придурка Невзорова в красном пальте, который тоже работает в том же жанре - еще пожалуй хуже, но диагноз тот же...

Были ли у него вообще какие-то хоть убеждения - не ясно... Из того, что он говорил, понять было совершенно ничего невозможно, Скорее, не было никаких - куда ветер подует...

Вообще - много и попусту говорить это не профессия, это навык, возможно врожденный, который рано или поздно доводит до безумия... То есть рано или поздно говоримое становится чем-то самостоятельным и управляет говорящим, он его уже сам не понимает... Да оратору это уже не кажется важным, то есть не важным становится понимание его еще кем-то, а важным только то, что он сам стоит вот такой красивый в красном пальте и говорит, сам процесс говорения, самоупоение... Так что, ежли ты не прокурор/адвокат, либо преподаватель, который "излагает материал" по определенной, заранее продуманной схеме, то такого хаотического буреломного пиздежа следует избегать любой ценой для душевного здоровья, прежде всего, самого говорящего... Мозг выносит почище водки. Тут уместно вспомнить народную мудрость: говори, да не заговаривайся... То есть народ давно отметил эту особенность болтунов, порождать непролазный туман из сказанного, который уже не поддается ни логике, ни пониманию.

В заключении повторю уже для зануд одну банальность, почти пошлость: да, гибель трагическая, по-человечески жаль, нехай бы жил... но вот память моя об нем именно такая, не вижу необходимости скрывать эту оценку, он мне не друг-не брат, в каких-то особенно благородных деяниях на благо отечества тоже замечен не был, а другого случая сказать не представится, поскольку помнить о нем будут недолго...
PS. А вот тут мне еще добрые люди подсказали, что он еще и за Майдаун 2004 топил... Тоже характерный симптом...

Товарищ мой - поэт и публицист Андрей Дмитриев написал статейку о Слуцком и о проекции его творчества на современную Украину, они земляки...

Один разумный публицист, эмигрировавший из послемайданного Харькова, любит повторять: «Не сделаешь ты — это сделает противная сторона, но с обратным знаком». Так и вышло. Сколько говорили, писали, что в Харькове должна быть улица Слуцкого, что нужен памятник Слуцкому, что хорошо бы муниципальным властям учредить международный фестиваль имени Слуцкого… Но до майдана все эти инициативы воспринимались так, как если бы с ними обратились к Паниковскому и Балаганову. А после майдана пришло время дегенератов и блондинок, переименовывавших улицу Красного Летчика в улицу Шевелева – третьесортного филолога, добросовестного коллаборациониста и старательного пропагандона времен фашистской оккупации Харькова.

Однако, почему же светлолицая образованщина не смогла приспособить Бориса Слуцкого под нужды «революции гидности» и ее выдвиженцев? Во-первых, скудоумие и пробелы в образовании. Во-вторых, те образованцы, которые всё же перескочили через «во-первых», вполне догадываются, что стихотворение Слуцкого «Как убивали мою бабку…» посрамляет всю идеологическую нацистскую работу вятровичей и прочих фальсификаторов истории.

Взаместо этого подсчитывал протяженность русско-украинской границы, последние метры шагами, наверное, промерял...А ведь за него голосовало множество людей, для которых это важная, трагическая дата...
Сдается мне, что на Украине главное веселие только начинается...
А вот послушайте как чудесно поют ребятишки русские народные песни. Где-то на 58-й минуте и дальше поют замечательную украинскую песню. Надо сказать, что по мелодичности, красоте и гармонии с русской народной песней ничто в Европе не сравнится. Ну, разве что неаполитанские песни, которые стали общеитальянскими и даже общемировыми (входят в оперный репертуар), но это именно неаполитанская традиция. А в остальной Италии песни тоже скучноватые, такой мелодичности и красоты нет. Например, венецианские гондольеры распевают именно неаполитанские песни и однажды, когда в приступе северного сепаратизма их понуждали петь "наши венетские песни", те честно сказали, что "венетскими песнями" сыт не будешь и только можно обрушить весь многовековой бизнес, никто не поплывет от ужаса.

Вот Германия - очень музыкальная страна и народ (более миллиона самодеятельных хоров), а таких песен и близко нет. Немецкие народные песни не мелодичны, шумны и, зачастую, напоминают военные марши. Иногда кажется, что они всегда поют какую-то одну бравурную песню на разные лады, в этом, кстати, тоже очень проявляется немецкий народный характер. Никакой тебе протяжной мелодичной тоски... Это даже воспринимается как какой-то парадокс, если представить громаду великой немецкой классической музыки, по сравнению с которой немецкое народное пение выглядит довольно бесцветно.


Посиделки у Лили на диване

Когда-то мы с женой сделали около 50-ти передач про русское пение на главном немецком радио - целый цикл - фольклор, народная песня, хоры, отдельные исполнители, религиозное пение, романс, уличная, военная и т. д, Немцы слушали с восторгом, было много откликов...

Есть еще в Европе крикливо-хрипловато-ритмичное фламенко, которое я очень люблю, ну это, во-первых, испанская циганщина, во-вторых - вовсе не мелодическое царство. Русская циганщина - да, она прекрасна и мелодична, но она как раз впитала русскую традицию городской песни и романса и во многом просто пересекается с ними. Все "балканство" - ритмично, зажигательно - бубны, свиристелки, но не мелодично и не лирично...

Есть, правда, еще одна яркая европейская песенная традиция - португальское фаду, кто слышал, тот знает. Это очень красивые мелодичные песни, я тоже очень полюбил. Вот и всё, больше в Европе с русскими песнями по красоте и мелодичности ничего не сопоставимо!

Нужно заметить, что следует отличать фольклорную традицию и "народную песню". Фольклор у нас очень красив и разнообразен, это собственно народное творчество - "из глубин". Его изучают, его воспроизводят, стараясь приблизиться к аутентичным образцам. А «народная песня» это сценическое творчество в "народной манере" и - "народными" голосами... Можно сказать, что это жанр вокально-инструментального творчества, рассчитанного на исполнение на сцене. Источников много - это и тот же фольклор, только отобранный как раз по признаку мелодичности, это и городской романс, и песни советских композиторов, в том числе, и военные, и даже многие современные эстрадные песни, напр, многие песни из репертуара группы "Любе" (поэтому она и столь популярна, поскольку наступает на главные национальные клапаны души)... Главным критерием отбора здесь всегда служит именно мелодичность и плавная распевность - основа русского мелоса. В советское время было много выдающихся исполнителей в этой манере - Зыкина, Русланова, Шульженко и многие другие, был и значительно бОльший спрос на народное пение в силу разных, в том числе, и демографических и ситуативно-культурных обстоятельств. А потом все как-то смешалось и стало сильно захрюкиваться низкопробной эстрадой, попсяком и многочисленными западными влияниями и подражаниями... Нехай, конечно, цветут все цветы, но иногда складывается впечатление, что народная песня и народное пение как-то специально оттесняется и от широкой эстрады и от телевидения/радио, в результате - как ни включишь русский телек - одни скачущие голые жопы в перьях и лепсмихайловская хрипотень.

Но, правду сказать, русский мелос "не задушишь не убьешь", поскольку именно он отвечает фундаментальным эстетическим запросам народа и, в значительной мере, является выражением его национального характера, какой бы мутью его временами ни заволакивало. Свидетельством чему, например, является грандиозный успех Пелагеи, выдающийся исполнительницы и популяризатора русского фольклора и народной песни одновременно. А также растущее количество современных ансамблей, исполняющих народную музыку, в том числе, и этих молодых музыкантов. Эти ребята поют и вместе, и по отдельности (девушки объединены в ансамбль "Цветень"), все они имеют высшее музыкальное образование, большинство окончили Питерский институт искусств и другие вузы, родом из разных русских провинциальных городов - Киров, Воронеж, Вологда, девушка Лия, у которой они сидят на диване, родом из Вельска Архангельской области... То есть они впитали русскую музыкальность с рождения - от родителей...

Слушая пение этих ребят, с ужасом думаешь - что же такое непотребное и отвратительное оккупировало нашу эстраду и телевещание, не поймешь где жопа Киркорова, а где морда Баскова? Вот вы только послушайте это…
Некоторым показалось, что писатель Дмитрий Быков вышел из комы (в том числе и ему самому), и многие же возрадовались… Но радость оказалась явно преждевременной, поскольку проверка функционирования мозга показала, что он впал в еще большую кому, и этот субурно-белибердистский текст на тему родина-уродина, и ее вообще нет, а есть только какой-то Лосев за бугром (да и того оказывается уже нет)… свидетельствует об еще более глубоком коматозном состоянии, чем прежде...

Можно предположить, что его слишком рано вывели из медикаментозной комы и тут-то началась настоящая, непреходящая... Может, опять в медикаментозную для окончательного выздоровления?
Я имею вот это: http://ruspioner.ru/honest/m/single/6221?fbclid=IwAR1qBolRVtuhPzaOovGLOnVMZBBzHe1j-AYq-KlgkGudn2V5WH15Sjj70kk
Меня забанили на месяц в ФБ за то, что поинтересовался - как перед выборами на Украине через пять лет после окончательно незалежности и шествия в Европу обстоят дела с кружевными трусами... достало ли кружевных трусов каждой украинской женщине-труженице или все еще не хватает? В принципе, учитывая 8-ми миллионную (а некоторые даже считают 10-ти) убыль населения - должно бы хватить... Или сколько еще должно из нее удрать, чтоб-таки сбылась мечта каждой честной украинской женщины, способной свергать правительства и устраивать революции - кружевные трусы?




Ну-с, от украинизированного ФБ я с наслаждением отдыхаю и пока решил-таки опять пописывать изредка в ЖЖ...

Вот по поводу прошедших выборов на Украине я думаю следующее... От перемены президента в стране ничего не изменится и ничего не зависит, поэтому их можно менять часто, даже группами, политические воззрения и деловые качества здесь тоже не имеет никакого значения... И причина здесь вовсе не в марионеточности украинской власти и политикума, хотя с этим тоже всё ясно, и это, разумеется, так...
Дело в самих украинцах... А точнее, в их упованиях и мечтах... Ведь их претензии направлены вовсе не к президенту, каким бы хорошим/плохим он ни был... Их упования и одновременно претензии к некоторой воображаемой Матери-Европе, которая должна их наконец-то по-настоящему полюбить, понять какие они хорошие и работящие, как они ненавидят злую и мракобесную Россию и проч и проч... А она всё не любит и не любит, причём при любом президенте... Даже самых, казалось бы, для неё хороших (уж как старались им угодить), типа П или бывшего Ю... Или любит недостаточно - этих прекрасных, добрых, преданных украинцев... И речь даже не о том, чтоб признали своими и равными, а просто штоб полюбили - прислали бы колбасы вволю, кружевных трусов, снизили бы тарифы на все, дали бы работы, да такой какой-нибудь, чтоб и работать не особенно надо было, но чтоб все было...

А зависит ли вообще Европейская любовь от того, какой на Украине президент? Ну ездил Порошенко прогибался перед европейскими и американскими лидерами и даже не лидерами, все время чего-нибудь выпрашивал и что? Любви прибыло? Вовсе нет, оказалось даже наоборот - продиктовали условия существования, при которых украинцы еще больше обнищали... Янукович, вроде, этому сопротивлялся... Так что толку менять президентов, если от них ничего не зависит?

Идеальный украинский президент это лишь посредник в бессознательной, но страстной любви Украины к большому белому господину (или госпоже) - Европе, которая должна наконец понять, как украинцы ее любят и полюбить их в ответ... Но президенты все какие-то бестолковые попадаются, никак не донесут эту страсть до сознания матери-Европы... И она не воздаст украинцам по достоинству, с трусами опять перебои...

Так что в политическом процессе Украины неразрешиемо противоречие, фундаментальное: претензии населения адресованы не украинской власти, а некоему международному излучателю любви и демократии (в представлении украинцев), потому предполагаю, что они легко и с радостью лишились бы и государственности (уже почти лишились) и даже всех его сопровождающих атрибутов, и порайонно (похатно) влились бы и распределились между счастливыми европейскими государствами, прильнув к источнику любви напрямую... То есть настоящее украинское счастье - в растворении в лоне Муттер-Европы без остатка и признаков государственност... Все эти президенты и ихние выборы только мешают, вводят в заблуждение и искушение...
Встречал-провожал московских знакомых, приехавших посмотреть на западное Рождество, дожидался их в вестибюле небольшой гостинички в центре Кельна. Пока ждал, разговорился с портье, точнее, это он со мной разговорился...
Немолодой, любезный, разговорчивый кельнский гей. Что гей, понял не сразу, но догадка мелькнула: высокий, худой, антураж подчеркнуто художественно-богемный - длинный замотанный вокруг шеи шарф (явно мешает работать за стойкой, да и не холодно, но - назло врагам!), длинные, почти до плеч еще кудрявые волосы, протяжные интонации... Но мало ли - Кельн город художников, артистов и вообще интеллигенции и даже богемы, здесь многие как бы «слега не в себе» – "свободные художники", мог и не геем оказаться... Человека с такой подчеркнуто артистической внешностью ожидаешь встретить где-нибудь в галерее на выставке модных художников, а вовсе не за стойкой третьеразрядного отеля...
Он почему-то ко мне быстро расположился и быстро выложил биографию: ему 65, учился в Кельнском универе в 70-е - самое золотое время для этого заведения, где было много ярких профессоров, изучал литературу и философию (словом, наш человек), а потом еще учился или стажировался где-то в американском университете, я не понял в каком, и тут же он обругал американскую систему образования (совсем уж наш)...

Та самая гостиница "Три короля"
Read more...Collapse )
За американцев я даже вступился, сказал, что есть знаменитые университеты, по рейтингам первые в мире, назвал их... Он сказал - да, да, всё верно, но это всё естественные науки, а в гуманитарной сфере полные балбесы - и в университетах и шире - народ вообще ничего не знает, и даже в университетах только очень узкие специалисты... Вот вы что изучали? Литературу. Где? В Москве. В университете? Нет, в литературном институте, есть у нас такой, где изучают разную литературу, да еще и писать учат... (Про первое свое образование рассказывать не стал, чутье подсказывало, что он не был бы столь любезен...) Вы писатель? Нет, скорей, журналист, работал в газетах... О, прекрасно, мы, стало быть, коллеги, Вы тогда поймете... Вот представьте, разгорячился портье, разговаривал я с одним американским доцентом, специалистом по французской литературе и 19 веку, Бальзак там, Гюго и прочее... И вот я ему говорю, Дьёрдь Лукач, говорю, о Бальзаке писал трам-пам-пам парамм (я уже забыл, что там цитировал по памяти портье), Дьердь Лукач, понимаете?
Портье слегка исподлобья посмотрел на меня... Это был хоть и не прямой вопрос, то есть оставалась возможность для вежливого виража без признаний в несостоятельности, но явно носил тестовый характер... Назвался гуманитарием, почти что шрифтштеллером, смеялся над американцами — полезай в кузов – а знаешь ли кто такой Лукач?
Как ни странно, я как раз помнил, кто такой Лукач, сам не знаю по какой случайности: "О, йа-йя, знаю, это такой венгерский философ-марксист, писал тоже о литературе и о романе что-то...", – сказал я портье. Правда, это было единственное, что я помнил о Лукаче... Позже припомнил, что в институте что-то там такое читал про теорию романа в период беспощадного загруза в себя всего подряд, но что именно – уже ничего, конечно, не вспомнить, особенно в разговоре с простым немецким портье...
Но ничё се у них портье готовят капитально для встречи интуриста, Дьёрдя Лукача наизусть цитируют, наверное спецкурс какой-то был в Кельнском университете для портье - по неомарксизму и Бальзаку... Хорошо еще, что наша польская уборщица до сих пор не пыталась меня экзаменовать в польской философии и литературе...
Портье прям блаженно засиял, когда я подтвердил знание Лукача, как-будто это не меня экзаменовали, а его самого и ещё более ко мне расположился...
И вот вы представляете, затараторил он уже очень быстро, так что я даже не всё успевал понимать, – специалист по французской литературе не знает кто такой Дьёрдь Лукач!! Ну, как это может быть!?
И я тоже искренне приужахнулся – действительно, дебилы американские, Лукача и не знать! Хотел было тут же закрепить успех в глазах ночного портье-интеллектуала (это был именно ночной портье, только заступил до утра) и попытался вспомнить имя одного популярного современного немецкого философа, которого я внатуре сравнительно недавно читал и даже что-то помнил, отчего портье должен был бы просто упасть под стойку... Но прием гостей длился уже второй день, и расслабленный глинтвейном и коньяком мой мозг никак не мог подсказать нужной фамилии - Свотер, Смотер, Спотер... Слоттердайк Петер - вспомнил я наконец, но правда только дома, когда уже хорошенько отдохнул и заглянул в стоящую на полке книгу, а то бы точно валяться немцу под гостиничной стойкой. Он-то, поди, про Хомякова и Розанова и слыхом не слыхивал... Вот бы я тогда сверху-то, перегнувшись через стойку, его и проэкзаменовал, а потом бы еще и плюнул — тфу на вас! Ничему хорошему в ваших университетах не учат, ежли вы Хомякова с Розановым не знаете, у нас их каждый слесарь читал... Эх, как все-таки удачно, что я хоть и в таком по-праздничному рассредоточенном состоянии, но все же вспомнил кто такой Дьёрдь Лукач!
Немец же продолжал свой насыщенный философско-литературный монолог на повышенной скорости, и я уже, признаться, не все понимал, а перебивать не решался, мало ли еще чего-нибудь спросит, и в результате разочаруется и в нашем образовании... Кое-какие ясные фрагменты я выхватывал из его речи: в начале семидесятых он вышел из Церкви - "это не для меня" Только тут я окончательно понял, что он гей, соединив в уме всё увиденное и услышанное: манеру одеваться, протяжные, немного женственные интонации, страсть к неомарксизму и, наконец, выход из католической церкви... В Германии это формализованное деяние - нужно заявить в налоговые органы, что ты больше не хочешь быть членом церкви и платить церковный налог. Так поступает немало людей, но чаще по-тихому, из скаредности например, а вот как раз люди лево-зелёного склада и убеждений довольно часто это демонстрируют и даже подчеркивают. Ну, и - не все лево-зеленые геи, но все геи - лево-зеленые, как-то так... Вот такой у меня был приступ "дедуктивного озарения"...
И ещё - от него просто на расстоянии несло одиночеством, что довольно часто бывает с пожилыми геями, оттого-то такая почти навязчивая откровенность у гостиничной стойки с иностранцем... Помню всего два коротких периода в жизни, когда я себя вел подобным образом - вязался с задушевными разговорами ко всякому встречному-поперечному и пару раз был так грубо отшит, что и по сию пору меня кривит при воспоминаниях. Первый - после окончания училища - выйдя из-за училищного забора к девушкам в легких платьях и другим людям, одетым не по форме... И второй раз - после Афгана - по той же причине, только еще с большей, почти болезненной страстью клеился ко всем подряд с ненужными им разговорами, и не понимал, почему они от меня почти шарахаются или, по меньшей мере, равнодушны к моим излияниям. Все последующую жизнь я, скорей, избегал пустого общения...
Трудно было представить, что у него есть семья, что его кто-то ждет, и что он зарабатывает этими ночными дежурствами деньги ещё на кого-то, кроме себя... Иначе бы он здесь не работал. Я не знаю сколько платят в таких гостиницах ночным портье, но думаю, что очень мало. Это ведь обычная подработка для студентов с английским, перехватить денег на пару дней на еду, да еще и в гостинице накормят... При этом еще одна деталь из увиденного показала мне, что всё примерно так, как я и предполагал. Кто-то из постояльцев хотел расплатиться картой, а портье, беспомощно улыбаясь, сказал, что он мог бы выписать счёт, если бы ему заплатили наличными, но с карточным аппаратом он обращаться не умеет, и постояльцу придётся дождаться утра, когда придёт молодой коллега, вот он умеет... Типичный гуманитарий, сейчас ведь уже каждый второй бомж попрошайничает с таким аппаратом... Это значит, что его-то и в приличную гостиницу не взяли бы на работу, там нужны люди попроворнее, пошустрее, способные освоить аппарат для расплаты картой, по меньшей мере, и не клеиться к жильцам с лекциями по литературе...
Воот - одиночество воина, вернувшегося с войны в мирный город, где ничего о ней не знают, сравнимо лишь с одиночеством пожилого гея, которого никто не ждет, - подумалась мне немного парадоксальная, но позабавившая меня мысль...
В Германии людей, окончивших курс университета и не нашедших постоянную работу называют «академиками». И так может продолжаться всю жизнь – перебиваться с хлеба на квас случайными заработками. Это очень характерно для Кельна — университетского города с традициями и большим количеством «академической богемы"... Из них чуть ни наполовину состоят кельнские таксисты, и процентов на 95 – сертифицированный отряд кельнских гидов, причём половина из них с докторскими степенями, а многие говорят на 3-х, 4-х, даже 5-ти языках (на 4-х, например, свободно говорит моя жена - типичная кельнская "академичка"), плюс всевозможные негосударственные преподаватели всего на свете, руководители кружков умелые и неумелые руки, переводчики, нештатные журналисты, вольные эксперты и консультанты в таких важных вопросах как влияние философии Кьеркегора на уровень воды в Рейне и проч и проч... Словом, тот интеллектуальный туман, из которого в том числе состоит социум всех крупных городов с университетами во всей Европе и у нас тоже, и который ежли разогнать пропеллером, мгновенно исчезнет и культура... В этом смысле мы с ним конечно — полные коллеги, это он сразу, наверное, и понял – прямо «по роже», несмотря на разные национальности и прочие разности... Отсюда и такая доверительность... «Академики» часто работают «на интеллектуальном подхвате» до глубокой старости, в любом случае пенсия очень маленькая, именно поэтому необходимо подрабатывать где только можно, хоть бы и ночным портье. Так что уборщица с высшим образованием это вовсе не исключительно российское явление...
Словом, когда из лифта вышли мои друзья, они с удивлением увидели, что мы с портье практически обнимаемся (заранее радуюсь шуткам на эту тему от суровых русских мужчин с университетом и без), во всяком случае, оживленно и дружелюбно болтаем...
Когда прощались, портье широко улыбаясь вослед, отчетливо сказал "Дьёрдь Лукач" и послал нечто вроде воздушного поцелуя, видимо, реально впечатлился...
- Что такое он тебе сказал? - спросили меня друзья, когда мы вышли.
- Дьёрдь Лукач, - повторил я, тоже улыбаясь, - кстати, знаете кто такой?
- Лукаш, Лукас? - переспросили друзья.
Оба моих гостя уверенно вспомнили кто такой президент Лукашенко, а женщина даже и знаменитого режиссера Лукаса вспомнила, автора «Звездных войн», все-таки оба закончили журфак МГУ, не хухры... Но про Лукача никто из них не даже слыхал, честно признались... Уж, про Хомякова с Розановым я их спрашивать не стал, я ж не ночной портье, меня дома ждут...
Уходящий 2018 был отмечен для меня большой утратой, в марте внезапно от рака умер мой друг - брянский писатель Михаил Лайков. За прошедшее время удалось опубликовать его писанную перед смертью пьесу и собрать воспоминания о нем товарищей разного периода жизни. Все это благодаря содействию и участию главного редактора журнала "Москва" писателя Владислава Артемова. Еще раз спасибо ему и товарищам, откликнувшимся на просьбу о воспоминаниях.Публикация пьесы и наших мемуаров в конце - здесь.
Теперь на очереди публикация книги.

Я же вытаскиваю из общей публикации свой очерк о Михаиле, поскольку там не только о нем. но немного еще и о поколении тех, кому сейчас 50-60 +


***
Позднеимперское время тянется медленно, и советское не исключение, как будто сгущенка варится, а потом еще так же медленно в чашку наливается — рука устает держать банку. Для мух — липучки, для людей — тянучки, а чтоб выпить водки, надо долго стоять в очереди — уже либо и пить-то расхочется, либо, наоборот, сразу вусмерть... Даже флаг по флагштоку пионерской дружины ползет неимоверно медленно, успевают и марш сыграть, и вскинутая в пионерском салюте рука онеметь... Все процессы замедляются, включая биологические. Например, замедляется даже процесс поумнения вместе с процессом возмужания. Расслабуха, инфантильность и густой храп — всеобщее состояние. кстати, об этом даже тогда писали довольно много всяких статей в журнале «Ровесник», пытаясь разбудить хотя бы молодежь, вот и посейчас помню. И это понятно — все возможности изначально ясны, за выживание не надо драться-кусаться, грызть окружающих — отсюда и позднее возмужание. Интеллектуальные горизонты тоже обозримы — перебродивший и прокисающий соцреализм, а с какими-либо идеями за пределами марксизма, он же ленинизм, даже ознакомиться было негде. Умники скупали хитропродвинутые сборники «Критики буржуазный течений...», там можно было ухватить лишь дальние отголоски тех идей, которыми жило остальное человечество.

Нынче на волне интереса к советскому времени распространился миф о каких-то невероятных советских «социальных лифтах», которые сновали туда-сюда... Не все, к сожалению, помнят и позднесоветскую поговорку по этому поводу о детях генералах, которые никогда не станут маршалами, поскольку у маршалов есть свои дети. Эти «лифты» приходят в движение во времена смут и революций, войн и хаоса, что случилось несколько позже, вот тогда они начинают мельтешить, как челноки на ткацкой фабрике. А в позднесоветское время, на которое пришлась наша с ним юность (мы с одного с ним, 60-го года), эти «лифты» больше были похожи на гусеницу, ползущую по забору, на котором нарисовано крупное слово из трех букв...

Мы все состоим из контекстов, время многое в нас разъясняет, посему и прибег к такой экспозиции из тех времен, нынче слегка подзабытых, чтоб лучше можно было понять умственный и человеческий склад Михаила Лайкова. Вот это позднее выколупывание из скорлупы — это наше родное, общее и для поколения. Пока ума-то наберешься — такого наворотишь...

Писатель Михаил Лайков

Read more...Collapse )
К укладке в голову более или менее приличного гуманитарного образования мы приступили тоже довольно поздно по традиционным меркам — в 26 лет, поступив в литинститут. Тогда была распространена еще пролеткультовская по происхождению идея, что сначала человек, особенно литератор, должен был получить «жизненный опыт», а потом уж получать образование, усваивать культуру... В советских семьях более высокого социального статуса и достатка поступали традиционным способом — сначала учиться, а потом жениться, мы же были из простых семей, поэтому у нас было все наоборот, включая женитьбу.

У меня к тому времени за плечами были недопережеванный и недопереваренный умственно и эмоционально Афган, учеба в военном училище и трудовые потуги на традиционном для начинающего сочинителя поприще — по дворницко-грузчицкой части. У него, мне казалось, все было завернуто даже круче и одновременно угрюмей. Родом он из деревни, затем армия, затем беспросветная работа на шинном заводе в Днепропетровске и беспросветное же пьянство в еще довольно юном возрасте. А потом он вдруг бросил пить, как бы очнувшись, стал писать и поступил в литинститут. Интересно, что этот период запойного пьянства он рассматривал как довольно важный жизненный и, боюсь сказать это слово, но все же — «духовный» опыт, опыт преодоления, по крайней мере... Он его не стыдился, а говорил об этом времени с какой-то напряженной скорбью. Хотя обычно это скрывают. Похожее происхождение и в чем-то сходный жизненный опыт нас сближал и сдружил на годы...

А эта поздняя лихорадочная утрамбовка культуры в себя наложила определенный отпечаток на наш характер и писанину... Прилежание наше было страстным и компенсаторно мотивированным, хотелось «восполнить пробелы», обогнать младших товарищей, которым повезло больше, и им не пришлось запойно пить, работать на шинном заводе или воевать. Процесс загрузки знаниями шел круглосуточно, тройным навалом. Пользовались всем — от совковой лопаты до экскаватора, что, разумеется, не могло не породить некоторого мировоззренческого хаоса и трудностей с переработкой информации, но до серьезных повреждений не дошло, психика была здоровой... Довольно быстро менялись взгляды — на мир, на политику, на литературу и религию. Все эти важнейшие сдвиги шлифовались в бесконечных дневных и ночных прениях. Помню, что мы почти не отвлекались на бытовуху, на какую-то суету, девчонок, развлечения, то есть на разговоры обо всем этом, на какие-то сильные переживания по этим поводам. То есть у каждого из нас были какие-то влюбленности-разлюбленности, но я не помню, чтобы мы это обсуждали. Также не помню, чтоб мы с ним пошли куда-то вместе развлекаться, например; ну, кроме бани, где продолжались все те же разговоры... Мы совершали труднейшую, напряженнейшую работу по совместному переустроению мира в своих головах, работа отнимала все наши силы и время, было бы странно искать от нее отпуска и развлечений. Зачем было заниматься пустяками? С тех пор картина мира уже навеки будет нашего совместного производства, пусть и с позднейшими заплатками...

Помню, как мы несколько лет перепечатывали с ним «подпольную литературу» — все, что нельзя было прочитать при Советах легально, на взломанном исполкомовском ксероксе, который я охранял по ночам... У меня и по сию пору хранится гора этих переплетенных ксероксов; наверное, и у него в деревне тоже... Зачастую мы тут же их читали и тут же обсуждали прочитанное. Иногда после насыщенной «книгоиздательской» ночи мы шли сразу в литинститут и там изнемогали на занятиях, а иногда в баню, где продолжали споры-обсуждения, а потом уж спать... По согласию, мы ни разу не нажились на этих перепечатках, хотя спрос был, а денег у нас не было. Если были силы и возможность, печатали для многих товарищей — кто попросит.

Окончание института пришлось на 1991 год, незадолго до переворота и накануне крушения СССР. Он должен был решить, куда ехать жить, чем заняться. Эту проблему решали многие выпускники литинститута, литературная жизнь бурлит в столицах и едва булькает в провинции. Хотя в это время уже все начинало рассыпаться от Москвы до самых до окраин. Но в его случае эта проблема осложнялась еще тем, что его семья — жена и двое детей — жила на Украине, а он был родом из захолустной деревни Николаевки на краю Брянской области. Остаться в Москве у него шансов не было, для этого нужно иметь другие качества характера, другие зубы, локти, улыбку... От Украины, откуда он поступил в литинститут, он тоже отвращался, он уже очень хорошо представлял, куда там все катится, еще по перестроечным впечатлениям, наезжая туда из Москвы во время учебы. Вернуться же с семьей в родную деревню Николаевку, откуда он призывался в армию, — это тогда казалось слишком эксцентричной идеей, на уровне религиозного отшельничества...

Во-первых, это не самое удачное место для начала литературной карьеры для уже успешно заявившего о себе писателя.

Во-вторых, у него было двое маленьких детей, которых надо было кормить, учить, что в деревне делать непросто. Да и украинка-жена не очень-то хотела уезжать из более благоустроенных обстоятельств на востоке Украины (большое село в днепропетровской области) в какую-то захолустную деревню на Брянщине.

Но, пожалуй, главное — это была территория, на которую выпали радиоактивные осадки от Чернобыля, и большинство местных жителей из его деревни уже сбежало, пока он учился в институте. Так что ехать ему было, в сущности, некуда...

Поначалу он честно пытался жить на Украине с семьей, временами сбегая, главным образом от украинских безумств, к себе на родину, в Николаевку, к родителям, там писал и работал по хозяйству. Результатом этих постоянных перемещений стали две книги, обе напечатанные в журнале «Москва». Одна книга о жизни в этой самой политой Чернобылем деревне, о пьянстве и нищете, об умирании деревни. Другая — об Украине и о том, что там происходит в сознании, в политике и в обычной жизни людей в этом самом поселке, где жила его семья. Последняя книга называлась «Гуляй, Украина!» и была опубликована в № 4 за 1998 год журнала «Москва»... Это очень горькая и смешная книга одновременно. Горькая потому, что он в подробностях описывает, как постепенно сходит с ума на идее незалежности и самовозвеличивания простодушное в общем-то население восточных областей Украины, прежде даже не помышлявшее ни о чем подобном. Этим же она и смешная.

У него очень хорошо было развито чувство детали, мимолетной характеристической ситуации, сказанного вроде бы невзначай, но очень показательного слова, он умел подметить отдельные особенности украинской жизни, приобретавшие в этом контексте символическое звучание... Не случайно к этой книге на Украине и тогда, и по сию пору относятся как к «Окаянным дням» Бунина при советской власти, чем-то она действительно похожа на бунинскую. К моменту публикации этой книги в «Москве» стало окончательно ясно, что жить на Украине ему нельзя. Он не сможет, и ему не дадут...

Некоторое время он пытался зацепиться в Ярославле, у друзей, где стала выходить при его участии живая культурно-литературная газета, которых в те годы открывалось довольно много; впрочем, закрывалось еще больше, как-то литература перестала быть всем нужна. И ежели сейчас мы к этому постепенно привыкли, то тогда это была очень неожиданная реальность. казалось, рушится сама жизнь... После короткого периода процветания это предприятие лопнуло, жить стало негде и не на что. Остался один путь — вернуться в родную деревню. Затем он делает несколько попыток перевести семью на Брянщину, украинская жена приезжала туда, присматривалась, но жить там не смогла, и ее тоже можно было понять... Там было все чужое и очень захолустное... Тогда он забрал сына (на Украине с женой осталась младшая дочь) и стал жить в этой деревне вместе с сыном и родителями, постепенно развивая апологию своего лесного отшельничества.

Мне иногда кажется, что его грандиозные краеведческие изыскания последних лет жизни, которые у многих вызывали крайнее удивление, были именно частью этой апологии жительства на родной земле, откуда все сбежали еще в 90-е, а оставшиеся перемерли. К моменту его смерти в марте 2018 года в Николаевке, кроме него и его второй жены Натальи (мужественной, любящей женщины, которая переехала к нему из безопасного и благоустроенного райцентра), проживало еще только семь человек, все пенсионеры. Хотя, по его словам, в 80-х, перед Чернобылем, в деревне проживало почти 700 человек, была школа, асфальтированные дороги, приличная инфраструктура — всех разогнал Чернобыль. По официальным данным, в районе его деревни радиационный фон был одним из самых высоких.

Если коротко, его непонятно откуда пришедшая идея исторических изысканий заключалась в следующем... В высоком радиационном фоне его родной деревни виноват вовсе не Чернобыль, а некая случившаяся в этих местах и вообще на всем юго-западе Древней Руси в XIII веке глобальная катастрофа, скорее всего космического происхождения, возможно метеоритного. Для доказательства он обращался к сравнению летописных источников, а также пришлось освоить основы нуклеарной физики. Например, он считал, что разорение Руси XIII века было не следствием монголо-татарского нашествия, а, напротив, причиной. То есть сначала Русь «пришла в запустение» от какой-то неясной катастрофы, а потом уж «слетелись коршуны» — монголо-татары, добить-поживиться. Кроме глубокого изучения русской истории, летописей, он увлекся жизнью метеоритов, нуклеарным анализом и исследованиями воздействия радиации на природу и живые организмы. Увлекся археологией, сам проводил изыскания в окрестных лесах, собрал коллекцию каких-то важных, как ему казалось, черепков... Его письма середины и конца двухтысячных мне в Германию из Николаевки полны странных просьб — например, разыскать через интернет какие-то американские исследования радиационного фона обратной стороны Луны и разных планет, да и вообще всяческих летающих по космосу тел. При помощи многознающей иностранные языки жены я искал нужные ему сведения — чего не сделаешь ради товарища... Хотя, конечно, мы успокаивали себя тем, что он пишет научно-фантастический роман — что было бы более логично при таких просьбах, — а не исследования по истории Брянской губернии.

Скажете, все это выглядит слишком экстравагантно и фантастично, чтобы не заподозрить его в помешательстве — следствии захолустного житья и одиночества? Алкоголь он, повторяю, не употреблял. Что ж, признаюсь, и ко мне заползала такая мысль... Однако когда мне довелось познакомиться с результатами его исследований, изложенных в простом и увлекательном повествовании, наподобие «Памяти» Чивилихина, и опубликованном в той же «Москве» (2008. № 6), я в значительной степени переменил свое мнение — так все было обстоятельно и логично разъяснено и доказано. И уж во всяком случае это было сделано более убедительно и с большей любовью к истории и самому здравому смыслу, чем в исторических сочинениях одного отмороженного математического академика, завалившего своей историко-фантастической белибердистикой все прилавки книжных магазинов страны на целые десятилетия... Мы, кстати, обсуждали с ним этот феномен, и возможности издания Мишиной книги, и интерес к ней... Я говорил, что это и возможно, и интересно, но он не особенно хотел участвовать в предварительной рекламе своих идей...

Кроме прочего, из изысканий Михаила следовало, что радиация в Николаевке была всегда, по меньшей мере с XIII века... И ничего, жили как-то люди, строили дома, церкви, собирали урожай... Другими словами, зря народ побежал отсюда после Чернобыля, это не так уж и опасно... Кто знает, может, эта его концепция и вдохновение, которое он в нее вкладывал, и стоили ему ранней смерти от ракового заболевания? Хотя все его близкие эту мою догадку опровергают, но вполне возможно, он сумел увлечь своей уверенностью в безопасности этой зоны и их...

Все эти годы, за исключением пяти, наверное, последних лет, мы переписывались... Письма его остроумны и обстоятельны... По три-четыре страницы мелким, неразборчивым почерком с обеих сторон, а иногда еще какие-то дописки на клочках... И помню, что меня это очень раздражало, даже времени на прочтение-разбор они требовали немалого, которого так не хватает обычно, ежели ты в расцвете сил, живешь в большом городе и надо кормить семью... Я уговаривал его писать мне на машинке, если уж не может завести интернет... Сейчас вот, перечитывая его письма, с раскаянием понимаю, что кое-что вижу как будто впервые, а тогда — либо читал невнимательно, либо даже пропускал, не имея достаточного времени и прилежания, чтоб сосредоточиться. Но интернет он там не мог завести при всем желании: там связи почти не было; чтоб позвонить из деревни, он должен был залезть там чуть ли не на самую высокую сосну — оттуда брало.

Для него и время там текло по-другому, не так, как для нас, в городе... У него там был лес (шумел сурово), собаки, пчелы, любимая женщина, и он не раз писал мне, что счастлив и в принципе доволен жизнью... Но там не было необходимого ему, кроме всего перечисленного, интеллектуального и душевного мужского общения с друзьями и единомышленниками, которое так связывало нас в годы учебы... Именно поэтому его письма были такими длинными и обстоятельными. Сейчас, живя в Германии и будучи отделен от нормального русского общения, я его особенно хорошо понимаю, хоть у меня для этой цели и есть интернет, а вот у него не было...

Помню, как он написал и напечатал в той же «Москве» повесть про свою несчастную, политую Чернобылем Николаевку, про беспросветную жизнь там на рубеже и в середине 90-х, пьянство, бессмысленность существования («Безотцовщина. Хроника». Москва. 1997. № 1). Ему дали литературную премию журнала, он приехал в Москву, а потом в письме рассказывал забавную историю, связанную с этой повестью... Писал, что на фуршете к нему подошел «один московский критик» и спросил, как, мол, он не боится писать столь откровенно и нелицеприятно про родную деревню, многих называя по именам? И восклицал по этому поводу: «Леша, это как же нужно оторваться от жизни, живя в Москве, чтоб не понимать, что если провести окружность радиусом 100 км от Николаевки, то в обрисованной области если и остались какие-то навыки чтения, то проверить их не на чем... Газет у нас нет, литературных журналов тем более...»

Это действительно было время, когда и те, кто умел читать, разучились. А еще через пару месяцев пишет: «А вот помнишь, я удивлялся наивности московского критика, а он, как оказалось, будто в воду глядел... Приезжаю я на родину — на станцию в райцентр, там до деревни еще верст 30, стоит подвода с Николаевки, на ней знакомый мужик. Как только меня увидел, подпрыгнул с подводы и кричит: “Чиитали, чиитали, Толстой ты наш ненаглядный...”»

Оказалось, что в областном центре, в Брянске, в библиотеке работал односельчанин, который пролистывал литературные журналы, увидел земляка и передал сочинение на областное радио. А те, недолго думая, исполнясь гордости за своего брянского, читали это целый месяц по радио чуть ли не на всю область, включая родной колхоз... Сельскохозяйственные работы на период литературных чтений в этом колхозе прекращались, все слушали, раскрыв рты, смеялись, перемигивались, некоторые даже пить бросили...

Миша рассказывал, что домой в тот приезд пробирался огородами, думал, что хату подпалят... Но земляки оказались благонастроены к его насмешливой критической интонации, просили продолжать в том же духе. Обижались только, ежели он кого не описал, пусть бы и в пьянстве-гулянстве, это на Руси не порок...

Кажется, в этой деревне вообще не пить можно было лишь в том случае, если ты, например, оказался писателем и при этом ищешь следы древних цивилизаций в окрестных лесах (что он и делал), да и вообще не сильно погружен в потоки повседневности... Все остальные пили. В одном из писем он сообщает: вот, мол, сижу пишу тебе письмо, а за окном по деревне бегает здоровенная баба с колом в руках и пытается огреть им каких-то незримых чудовищ (хорошо еще, что незримых). После получения пенсии она пребывала в двухнедельном запое и всех входящих встречала топором, а теперь вот запой кончился, и она вышла на свободу... Наконец ей вроде бы удалось кого-то настигнуть прямо под его окнами, она лупит этим дрыном изо всей силы по грязи и орет на всю деревню: «ну что, сука, попался!»

Жизнь в деревне, несомненно, была его сознательным выбором. Тут он вряд ли нуждался в нашей жалости, сочувствии, которые иногда слышались из уст товарищей по отношению к нему. Конечно, если представить, что у человека есть безграничные возможности выбора и нет нужды в деньгах, то, вполне возможно, он жил бы на Таити, на Гаити или стал бы китайским императором... Но что говорить об этом иллюзорном выборе? Однако даже в пределах его реального существования у него были разные возможности устроиться в Брянске или в райцентре Красная Гора, он был очень образованный человек, умелый журналист, обстоятельный и ответственный труженик, думаю, ему не трудно было бы сделать минимальную карьеру и зажить «нормальной человеческой жизнью» в городе и суете. Но он выбрал лесное, захолустное жительство, свободу, одиночество и размышления и так прожил почти 30 лет (а не к тому ли мы с ним стремились еще в институте?)... Пусть это многим покажется странным, но, как я понимаю, это даже не было никаким «бегством от мира», религиозным отшельничеством, то есть в этом деревенском житье не было ничего нарочито идеологического или экстатического — «разрыва», «ухода», — а был обычный поиск подходящего собственной натуре способа существования без неврозов и психозов, сопутствующих жизни городского карьерного человека, поиск счастья и гармонии для себя и близких... И он их нашел, несмотря на весь бытовой и обиходный экстрим, сопутствующий его жизни, — в этом я не сомневаюсь.

Он умер от скоропостижного рака 1 марта 2018 года в Красногорской (Брянская область) районной больнице. От постановки диагноза (12 февраля) до смерти прошло всего две недели. Ни на что не жаловался, ничего не болело, и, когда диагностировали рак 4-й степени, были уже метастазы в печени, операцию делать бессмысленно. Как рассказала его жена Наталья, сильный удар по его здоровью и душевному состоянию, который и свел его быстро в могилу, нанесла гибель в 2017 году на Украине его сына Владимира. Сын его вырос в России, он жил вместе с отцом, а после окончания школы вернулся на Украину, там служил в армии и как-то незаметно «идеологически перековался»... А с началом событий на юго-востоке записался добровольцем и погиб в одной из тамошних переделок, воюя на стороне Украины... Для человека, которого на Украине до сих пор вспоминают в печати как «российского писателя-украинофоба», это действительно был сильный удар, настоящая трагедия с оттенком фарса. Не исключаю, что его жена права.

И еще — главным в нем было то, что он поразительным образом излучал душевное тепло, незримую энергию, которая завораживала практически всех, кто с ним вступал хоть в короткое общение, он притягивал к себе людей буквально с первой секунды, с первой улыбки... Удивительно еще и то, что эта энергия струится и из его писем... Вот это был его настоящий дар...

Алексей Козлачков, литератор

Кёльн
С сестрами Хемлин — Алой и Ритой я очень дружил в литинституте, поэтому когда спустя много лет стали выходить рассказы Риты, и почти сразу же, начиная с «Прощания еврейки» в 2005, они стали пользоваться успехом — я радовался, успех близкого товарища как будто и тебе самому добавляет немного ума и значительности... С первых же фраз там поражал вихревой захватывающий язык, который тащил за собой вглубь книги и не отпускал до конца... Не могу судить с научно-лингвистической достоверностью, но, мне кажется, в этом удивительном языке ее прозы перехлестнулись, в том числе, и идишистские синтаксис и интонации с русско-украинской лексической основой (или что там являлось по-настоящему основой этого практически пения — может, сам дух этих мест, где они родились — Черниговщины?), и в результате поучился уникальный лингвистический сплав... И мне также несомненно ясно одно — это была не «работа писателя с языком», когда въедливый пысмэнник собирает различную региональную или профессиональную лексику, а потом усидчиво ее «употребляет» в сочинениях, втрамбовывает в текст, – это была сама неподражаемая стихия тамошнего («черниговского»??) языка, части «великого и могучего»... Я предполагаю, что Рита, которая, конечно, в обиходе говорила на правильном интеллигентном московском наречии, могла в нужный момент переключить тумблер, и тогда уже все это лилось рекой, правда, я никогда не слышал этого вживе — ну тем и удивительнее было прочитать. Я вот так не могу, поскольку у меня нет этого «второго языка» или, возможно, он был первый... Эта органичность, внутренняя присущесть языка видна по текстам, автор не «воспроизводит» заученное или сконструированное, Рита ПРОИЗВОДИЛА эту речь, была источником этого языка, что чувствуется, порой, в некоторых явных неологизмах в ее прозе, но неологизмах образованных именно в духе этой неподражаемой стихии. Именно так говорит народ, зачастую, заново придумывая определения... Когда она написала достаточное количество прозы и стала лауреатом нескольких премий, я искренне считал ее самой лучшей писателкой, пишущей по-русски – и среди женщин, и посреди мужчин тоже...
А потом Рита внезапно умерла три года назад, тяжело поразив этим всех друзей и знакомых. Чуть позже Алла прислала мне на чтение последний незаконченный роман Риты «Искальщик», который она, по ее словам, «отредактировала и подготовила к печати». Я не знал в каком состоянии оставила Рита свой недописанный роман и сколько пришлось работать Алле (знал только, что Алла способна на все!), но язык был все тот же — стихийный поток, которому невозможно подражать, к которому и я, и читатели Ритиных книг давно привыкли.


Read more...Collapse )
И вот совсем недавно, прошедшим летом, я получаю от Аллы рукопись еще одного Ритиного романа, ну, уже самого последнего распоследнего – «Заморок»... Честно говоря, меня это немного удивило: это ж надо сколько Рита перед смертью насочиняла заготовок, сколько было планов, идей, недописанного, чтоб что-то получилось из этого даже через три года... И сколько пришлось приложить труда и стараний Алле, чтоб довести все это до издаваемого состояния! И когда я читал рукопись – я с радостью узнавал и впитывал из нее то же самое языковое роскошество, эту лавину, которая несла меня сквозь все Ритины книги вот к этой последней. О чем я в очередной раз с восхищением и доложил Алле...

И вот тут-то Алла («потупив взоры», как я предполагаю, поскольку не видел)) призналась мне, что этот самый последний распоследний роман написала полностью она сама, а прежний — по меньшей мере, наполовину. И хоть я простодушно до той поры верил, во все, что мне говорила Алла (еще и потому, что мне казалось невозможным воспроизвести этот необычный язык, и я не заметил, что он был хоть и по-прежнему роскошным, но уже немного иной), но все же почему-то я не очень этому удивился, и даже более того - воспринял как должное...

Просто я хорошо знал обеих сестер (в отличие от остального читающего человечества)), и меня как раз удивляла ситуация, при которой ярким писательским дарованием, казалось, наделена только Рита. Мне чего-то не хватало в этой картине мира... Поэтому, узнав про настоящее авторство последнего романа, я даже как-то успокоился, испытал душевное облегчение, все встало на свои места, все правильно, разорванная картина склеилась...
И вот вам теперь прекрасный талантливый роман Аллы Хемлин «Заморок», который вышел осенью... Об чем этот роман? Эх, да при такой-то языкастости он может быть написан хоть об чем угодно и все равно будет хорошо)) Бывает ведь множество таких романов, что и вовсе не об чем, а к тому же языком никаким не блещут, как будто инструкцию по пользованию биотуалетом зажевали...
А в этом романе все есть и кроме языка – сюжет, композиция, детальное воспроизведение послевоенного времени в небольшом украинском городке, яркие характеры и разные хитроумные перепетии... Вот в этом, узнаваемом по отголоскам собственной памяти и родительским рассказам, воспроизведении реалий послевоенного времени — роман почти что исторический, но он, не поверите — еще и детективный. На фоне увлекательно, с яркими деталями описанной послевоенной жизни, в книге как-то незаметно раскручивается совершенно неожиданный детективный сюжет, который, пожалуй, становится главным к концу повествования...
Словом, я очень рад выходу этой книги, а Аллу еще раз поздравляю.
Заключительная небольшая часть Венских очерков на портале "Контекст". Про "дух Вены", русскую церковь, Моцарта, что ни делай - все плац получается, как я заснул в центре на камнях...

Вена отличается от, допустим, Флоренции (Рима, Неаполя) - как панированый венский шницель от кровавого флорентийского бифштекса...

"А позже еще прочитал, что в боях за освобождение Вены потери Красной Армии составили 167 940 человек, из них безвозвратные — 38661. Всякий раз, когда читаю про потери Красной Армии при освобождении европейских городов, не могу прогнать мысли — да шла бы эта Вена (Прага, Будапешт и прочее подобное) со всеми своими сецессионами, Моцартами и шницелями... венским лесом! Пусть бы ее союзники брали, тем более, что они бы с удовольствием, фрицы им сами сдавались. А нам-то они вовсе и не думали сдаваться, и Венская стратегическая наступательная операция, которая осуществлялась силами двух фронтов — 2-го и 3-го Украинских – тоже полна всевозможных наступлений, отступлений, контрнаступлений, окружений и прорывов — всего этого кровавого военного драматизма и ожесточения, как будто это дело было в 43-м и на своей территории. И зачем это все? Все равно потом завоеванную нашей кровью Вену разделили между союзниками на 4 зоны оккупации, в том числе, и смешным французам нарезали кусочек."




Венский шницель

Флорентийский бифштекс

Profile

шарф
alex_kozl
Алексей

Latest Month

May 2019
S M T W T F S
   1234
567891011
12131415161718
19202122232425
262728293031 

Tags

Syndicate

RSS Atom
Powered by LiveJournal.com
Designed by Lilia Ahner