шарф

Батальон в пустыне. СПб, Питер - моя новая книга

А вот, кстати, месяц назад вышла в Питере моя новая книга, я уже успел туда съездить на презентацию и гульбу - знакомство с питерскими фейсбучными друзьями и нефейсбучными тоже... Ужасающе гульнули!!! Перепечатываю здесь мой пост месячной давности из ФБ - о книге, о всяких недоразумениях:

А вот и книжонка моя новая подоспела - военных и полувоенных повестей и рассказов... Вышла в издательстве "Питер" в городе тоже Питер в популярной серии Дмитрия Пучкова "Разведдопрос". В продаже уже везде...
Ну, что сказать, работа издательства мне понравилась, редакторы высококлассные, стремительно решали все возникающие недоразумения. Название сборника придумать мне помогли (у меня было другое), им хотелось, чтоб сразу цепляло, я долго не сопротивлялся, подумал: хорошо уже, что не "Кровавый душман в смертельной пустыне" (а всего лишь батальон в пустыне и даже в несмертельной...), хотя все ваши пожелания по этому поводу я им передал )) Помните, я консультировался?

Но на обратной стороне глубоко поразила надпись "Книга содержит нецензурную брань" - и меня и моих зарубежных родственников, им пришлось перевести... Неаполитанскиих родственников охватил просто столбняк: это ж как надо было ругаться, чтоб даже на обложке об этом заранее предупреждали! Чтоб, наверное, несовершеннолетние девочки и беременные женщины к книге даже не подходили... Это тем более парадоксально, что, по ихнему разумению, русские вообще не умеют ругаться красиво и выразительно, не используют жесты и мимику, когда каждое слово сопровождается сложными телодвижениями, да и язык беден... вот то ли дело в неаполитанском языке - 38 синонимов одного только говна!
Я расстроился и за надпись, и за наш язык, тем более, что в контексте этого охватившего нас столбняка - было даже как-то стыдно уже признаться, что всех грязных ругательств в книге одно только слово "блядь". Да я от него-то уж и отказаться был готов, заменив на "твою мать" (как будто это чем-то лучше), что считается цензурным... Но меня, можно сказать, всей редакцией уговорили ничего не менять... Зато удостоили такой вот надписи, клейма 18 + и продажи в целлофане ))
Но в принципе, я не горюю: в целлофане так в целлофане, блядь так блядь... Тем более, что сказать по-честному, замена бляди на твою матерь серьезно бы скорректировала художественную концепцию книги, увела от главного )) Обложка красивая - черная, карта, письма, патроны, немного не хватает только кровавой разорванной тельняшки, а так все отлично!! Спасибо всем соучастникам!

Заказать ежли шо дешевше всего здесь:https://www.ozon.ru/context/detail/id/166094945/?stat=YW5fMQ%3D%3D

Или здесь: https://www.labirint.ru/books/733474/


шарф

Две повести о смерти (читальный дневник)

Прочитал повести Валерия Попова «Комар живёт пока поёт» - об отце и повесть Анатолия Курчаткина «Реквием» о родителях, об их жизни-смерти… Сам писал очерк об умершей матери, вот и решил почитать что-то для сравнения…

Первая повесть сравнительно недавняя, опубликована в Новом мире в 2006 году, среди поклонников Валерия Попова пользуется успехом, про неё написано много положительных откликов… Вторая, уже подзабытая, поскольку повествует и о более раннем времени - средине 80-х, написана в 90-м, опубликована в журнале «Знамя» в 91-м, с тех пор не перепубликовывалась…
Повесть Валерия Попова вызвала странное, двойственное, скорее, неприятное впечатление… С одной стороны, образ отца в жизни и смерти получился выразительным и грандиозным, с другой – стоил ли этот художественный эффект того, чтобы постоянно писать о том, как папа обосрался, обмочился и как от него воняет, да еще и как он теряет разум и делает старческие глупости… Причём писать от первого лица, то есть из текста ясно, что писатель Попов пишет все это про своего отца со всеми неприятными физиологическими подробностями, и подробности эти именно не про автора, писателя Попова (что было бы тоже неприятно, но тут уж дело хозяйское), а именно про отца, который, может быть, на это и не рассчитывал – так прилюдно раздеваться… Тем более, что отец писателя – человек и правда выдающийся – биолог, селекционер, соратник Вавилова – во время войны поистине накормил все наше войско пшенной кашей, ну, и много других сельскохозяйственных заслуг…
Причём рассказывается обо всём этом - о болезни и немощи старика, о когдатошнем эгоизме сверхсосредоточенного человека по отношению к близким – с интонацией, я бы сказал, неуместного стёба, которую мне так и не удалось интерпретировать как «добрую сыновнюю иронию», а только как злую и неоправданную насмешку над близким человеком… Такой насмешкой и разочарованием еще уместно бы поделиться в близком кругу родственников, но не на публике…

Ну, так мне показалось, я всего лишь читатель…

Какая-то пошла всеобщая мода на самовыворачивание в литературе… Есть, конечно, и более радикальные образцы, и Валерий Попов, которого многие любят и ценят, явно не передовик… Все это тянет на литературное направление какой-нибудь «новой искренности»… Новой ли?

Наиболее увлекательные местами в повести мне показались цитации из воспоминания самого отца о своей жизни… Они и написаны более стройно, без этого синкопирующего скачущего ритма как бы шутливых издевок над всем и вся, которые только утяжеляют текст, делают его плохо читаемым... А вот воспоминания отца написаны более живо и увлекательно, и там даже звучит некая неназойливая, я бы даже сказал, изысканная «ирония судьбы», которую автор (отец, я полагаю) не усиливает нажимом и добавлением децибел… Следует признаться, что воспоминания отца, изданные отдельно, я прочитал бы с бОльшим интересом, чем всю повесть, где текст автора-рассказчика воспринимается лишь досадной помехой… Мелькнула еще догадка, что эти «воспоминания отца» сочинены самим автором повести, то есть Валерием Поповым, что ж – в таком случае, это, несомненно, наиболее удачная часть повествования…

Вот вторая из прочитанных повестей – «Реквием» Анатолия Курчаткина, произвела сильнейшее впечатление…


Это обложка книги А. Курчаткина, где опубликована его повесть "Реквием", рецензию на которую читайте под катом, а ссылка на нее в конце

Collapse )
Возможно, отчасти это объясняется схожестью экспозиций у автора повести и у меня – в повести и в жизни соответственно. Его родители, как и мои, всю жизнь проработали на одном заводе и жили в заводском районе, его в Екатеринбурге, мои – в подмосковном Жуковском. Поневоле найдёшь много общего: похожие впечатления детства, похожий, в целом, «воздух существования». Но повесть понравилось не только этим… Умирание, смерть – тема хоть и болезненная, но вечная… Вписаться в неё и легко – потому что вот она, рядом, самое естественное, что случается человеком, и трудно – потому что переживание смерти интенсивно улетучиваются из современного сознания и культуры, и поэтому легко оказаться растерянным и беспомощным перед её приходом, смешным либо пафосным в ее интерпретациях… При этом кровавые реки, текущие с экрана, не углубляют понимания смерти, а, скорей, отдаляют ее, повышают порог нечувствительности.

И если всё христианство — это «переживание смерти», как сказал кто-то из более значительных (хотя это вроде бы очевидность), то в постхристианскую эпоху хаотичных верований и суеверий смерть всеми возможными способами вытесняется из сознания и активного переживания человека. А про современную культуру в широком смысле можно сказать, что она – культура забвения о смерти, отвлечения от нее… Чему служат и многочисленные наркотики и квазинаркотики, распространенные нынче – от пьянства и героина, до сериалов и интернета… Продрал глаза, очухался и – здравствуй смерть! Именно поэтому современный человек оказывается так не готов к смерти, ни своей, ни близких и даже не знает, что к этому надо готовиться… Запомнилось высказывание Иннокентия Анненского: «Умереть скоропостижно, это всё равно что уйти из ресторана не расплатившись», при этом сам он умер внезапно, выйдя из ресторана…

Вот повесть Курчаткина заставляет перетряхнуть-переворошить все эти вопросы в воображении и памяти, все, что поневоле от себя отодвигаешь, упившись повседневностью…
Автор едет в родной Свердловск из Москвы, потому что очень плох отец, и в больницу на операцию попадает мать – у обоих рак… Время – позднесоветское, с налетом едва начавшейся перестройки, но в провинции еще густой обком с исполкомом крепчает повсеместно (обком крепчал) вместе с карточной системой на основные продукты питания… Хлеб привозят после обеда – очередь, масло и вареная колбаса по карточкам два раза в месяц: сначала стоишь в очереди за карточками в ЖЭКе, потом с карточками за продуктами в магазине. Надо ухаживать за отцом и ходить в больницу к матери, что и делает автор впеременку с сестрой. Ну, и дальше недлинная история жизни и смерти родителей, и всяких житейских обстоятельств, ей сопутствующих…

Автору удалось обойтись со смертью со всею деликатностью, которой она, несомненно, достойна… Чёрный юмор он только тогда юмор (хоть и черный), когда смеёшься в основном над собой, а не над умирающим рядом… В больнице, в «раковом корпусе», где лежит мать, он, по большей части, неуместен. Как, пожалуй, неуместен и излишний натурализм (а чего такого мы не знаем: что смерть грязна и отвратительна?)… Автор проводит в палате, ухаживая за матерью, долгие дни и ночи на протяжении недели после операции. В палате, в основном, лежат раковые больные с похожим диагнозом, у которых в результате операции прямую кишку выводят наперёд и так оставляют, зачастую, на годы (моему отцу тоже сделали такую операцию перед смертью)… Вот бы уж была «радость натуралиста» для любителя физиологических описаний, нагнетание ужаса через отвращение…

Но здесь в описаниях есть драма человеческого умирания и страданий, но и чуткая остановка за полшага до отвращения, до страстного расковыривания экскрементов, что мне тоже понравилось… Несколько беглых портретов обитателей палаты и посетителей – и вот уже отчетливый очерк жизни и смерти, а также времени, в котором все происходит… Я подумал, читая повесть, а что, если бы уже написанное набить до отказа «принципиальными», «мировоззренческими разговорами» о времени и о политике (что как бы само просилось – перестройка же) – вот вам и роман в духе того же «Ракового корпуса»? Но автор не идёт в эту сторону, ему достаточно лаконичных зарисовок и впечатление остаётся нисколько не слабее, произведение, на мой взгляд, только выигрывает от этого лаконизма. Здесь есть что-то от «недорубленности» поздних скульптур Микеланжело, в которых драма человеческого существования проступает еще жесточе именно из-за этой недорубленности…

Вот достаточно молодая ещё и очень привлекательная женщина, даже красивая, по-советски благосостоятельная – замужем за секретарем то ли обкома, то ли исполкома, все ей в жизни доступно, но тоже не пронесло… Пришлось лежать здесь со всеми – в обычной палате, лишь потому, что врачиха в больнице лучшая… У нее все хорошо в жизни, и она даже по-прежнему молода и красива, да вот только заднепроходное отверстие выведено наперед, нужна ли она будет мужу, который секретарь?

Или вот по коридору который день попадается лысый мальчик лет 8-10, бродит и бродит… Поначалу думалось, что пришел навещать кого-то из родителей, но уж больно часто попадался, а потом сказали – у него самого рак, скоро умрет… Он откуда-то из области, где нет сильных обезболивающих, ему из сострадания колют каждый день все увеличивающуюся дозу наркоты, пытаются хоть как- то облегчить страдания. Скоро он уже не сможет подниматься с кровати…

Или вот они матерью в коридоре встречают приятеля ее юности – тоже больного раком… Он ее узнаёт, но в глазах ни радости, ни желания разговаривать, едва отвечает на расспросы, а потом и вовсе избегает разговоров, все здесь заняты одним серьезным делом – умиранием…

И еще два убийственных сюжета, как бы попутных – к родителям прямого отношения не имеющих, но хорошо характеризующих время и место (а что еще от нас, литераторов по большому счету требуется-то? Только точно запечатлеть мимолетность проживания); да и вообще – каждый из этих мелких сюжетов мог бы обернуться отдельной повестью, либо, по крайней мере, ярким рассказом.

Это рассказ о том, как автор увидел в случайном магазинчике-палатке, проходя мимо, дефицитную по тем временам сладость – зефир (даже без шоколада), за которым и в Москве бы выстроилась мгновенная очередь… А тут на тебе – просто так лежит в крупных пакетах по 2 кг, не смотри, что остальные продукты по карточкам… Зажралась провинция, хлеба и масла не достать, а зефира завались! С перепугу он купил два больших пакета – 4 кг, решил порадовать отца, который под старость полюбил сладкое… Но оказалось, что столь счастливо обретенный зефир несъедобен, густо воняет бензином-керосином, а на зубах от него хрустит песок…

Но если бы автор просто выбросил этот зефир на помойку или скормил бы и кошкам, мышкам, тараканам – это было бы одна история, даже немного смешная: она объясняла бы почему за дефицитным лакомством в Свердловске, в отличие от Москвы, не стоит очередь… Не исключено, что где-то здесь и масло тоже лежит свободно, но с запахом дерьма, а внутри колючая проволока… Но автор решился действовать в неведомой нам уже нынче советской логике: пошёл жаловаться в Комитет народного контроля исполкома (так иногда поступали советские люди), чтоб народ больше нефтепродуктами не травили зазря. Однако неожиданно этот советский образ действия превращается в поистине кафкианский абсурд… В Комитете народного контроля заслуженная партийная старушка на общественных началах убедительно доказывает автору, опираясь на специалистов и даже на специальную экспертизу, что изделие № 5781,5 произведено в соответствии с Гостом № 7598,7 и поэтому ничем посторонним пахнуть не может. Так что пусть бы он жрал его молча и не мешал людям работать… На предложение самим попробовать и оценить качество – эксперты отказались, чего тут пробовать, по Госту, значит по Госту…

И последний сюжет – не дающий далеко отойти от темы смерти, что, в конце концов, создаёт впечатление как будто в этом городе детства все немного умирают вместе с его родителями, такая неявная метафора…

Отцу позвонил незнакомый мужской голос и сказал, что некая тётя Нюра, неразличимо дальняя родственница, просит кого-то приехать. Ехать, кроме автора, некому: мать в больнице, отец недвижим… Он бы и не поехал, поскольку давно позабыл эту родственницу, с которой виделся последний раз только в детстве, но отец очень просил...

И вот эта родственница, тетя Нюра, живущая на самом конце большого города в неприглядной пятиэтажке, в узкой однокомнатной квартире с мизерной кухней, да еще не одна, а по какому-то ужасу советского существования вместе с прописанным здесь взрослым пасынком от уже умершего мужа, к тому же только что вернувшимся из тюрьмы…

Пасынок по большей части обретается у какой-то женщины, но сюда, к мачехе иногда приводит женщин с улицы «для утех», так сказать… И тогда он просто скидывает старушку с кровати на пол или заставляет пережидать, зачастую, не быстрый процесс, сидя на кухне, а она не то что сидит, она уже лежит-то еле-еле… Причина, по которой тётя Нюра просила прийти хоть кого-нибудь из родственников – это семейный сундук, единственная стоящая вещь в этой убогой квартире, да и вообще в ее жизни… Старушка тоже больна, и тоже раком – живот вздут, и ей остались считанные дни, за ней и ухаживать некому, и в больницу уже не берут… И единственный у нее остался страх в жизни и главная задача – пристроить сундук в надежные руки, чтоб не пропал, чтоб не достался пасынку, который его тут же выкинет на свалку за ненадобностью…

А сундук-то и правда хорош – старинный, наследственный – 1837 года, года смерти Пушкина, музейная вещь… И автор тоже помнит и знает этот сундук как родной, он стоял у них в квартире еще с тех времен, когда он пешком ходил вровень с этим сундуком и принадлежал он бабушке автора, а потом достался тетке, которая его специально выпрашивала, но бабушка не отдавала, а отдала только по завещанию… Настоящая семейная реликвия, и вот теперь никому не нужен…

И завершается сюжет тем, что автор возвращался от тёти Нюры и горевал: эх, взять бы этот сундук, который, можно сказать, аллегория его родины, заказать отправку в Москву, пусть бы золотой вышел, да только куда ж его там поставить-то? В московской квартире для такой громоздкой вещи места нет, а дачей еще не обзавелся…

Для меня это было сильнейшим местом в повести, как бы символическим ее завершением…
Вот такие две повести про смерть прочитались…

Обе рекомендую… Ссылку на книгу с повестью Курчаткина даю, а Попова найти легче, его повесть часто перепечатывалась…

https://www.litres.ru/anatoliy-kurchatkin/otkrytyy-dnevnik/chitat-onlayn/
шарф

Свобода приходит нагая (читальный дневник)

Еще дочитал (домучил) главного нынешнего американского писателя – Франзена, этого «американского Толстого», как его иногда называют… Второй по значению (как пишут, вроде бы сам Обама его читал некогда весь отпуск – я б не справился) его роман – «Свобода». Читал его на слух – аудио, впрочем, пришлось на ранней стадии сопровождать повторением при помощи перечитывания текста – иначе просто нельзя было понять кто есть кто – масса американских имен в довольно хаотичном, плохо организованном повествовании….

Американские имена они ведь как как китайские – Билли, Милли, Мегги, Пегги, Джонни – хрен вообще разберешь, кто из них мужчина, а кто женщина, это вам не простое и запоминающееся Акакий Акакиевич или хотя бы даже Вячеслав Всеволодович…
Надо сказать, что на главном его романе «Поправки» я уже ломался полтора раза (начал, бросил, вернулся – и все равно бросил), на нем же сломалась и наша многоязыкая жена, которая взялась читать его по-английски, да тоже бросила… Признаться, что ежли б «Свободы» не было в аудиоформате, я бы тоже не осилил: огромный (под тыщу страниц), хаотично сконструированный, постоянно скачущий по временам – «до и после», что сбивает и замедляет повествование – роман, с не очень выраженной интригой, бытового и мелодраматического характера, с переплетением всяких сложных «отношений», что в них с тоскою запутываешься уже с самого начала… Одно дело – он торчит в ушах и по ходу других дел наматывается на ум, другое дело – каждый вечер брать в руки толстенный том (хоть читаю, конечно, в электронке) и зачем-то упорно продираться свозь многокилометровый текст, отрывая время от сна… Последнее – практика, несопоставимая со здравым смыслом и конечным временем проживания… «Поправок», к сож, нет в аудио – там том тоже немаленький… Может, быть, если бы был – я бы еще доплыл до конца и тогда уж «Свобода» была бы лишней…

А прочитать «главного американского Толстого» (всегда у кого-нибудь найдется «свой Толстой») хотелось, так сказать – в исследовательских целях, чтоб понять – откуда свист, почему он в таком единодушном фаворе, по меньшей мере у американцев, как всегда – многомиллионные тиражи и переводы на всесветные языки…

Почти сразу стало ясно, что сравнение с Толстым отдает гиперболизмом не вполне трезвого человека, уж не знаю кто сравнил… Хоть сочинение и на схожую тему: все счастливые семьи несчастны по-своему, а в доме Облонских (Берглундов) всё ужасающе смешалось… Не исключено даже, что Франзен и держал Каренину ориентиром и тематическим и художественным…
Collapse )
Не претендую на всестороннее обозрение «Свободы» и, тем более, на оценку такого, несомненно, значительного писателя, как Франзен в целом, но главная разница между двумя романами в том, что роман американца показался мне ¬какой-то беспросветной, безблагодатной бытовухой, а у Толстого все же это нечто большее, чем «семейная сага» и, может быть, «Каренина» это вообще не про Каренину, а про что-то более значительное, просторное, завихряющееся в небесах… Вот мне понравилась последняя английская экранизация романа – с этими подчеркнуто бутафорскими паровозами в клочковатом снегу как борода праздничного деда Мороза (Каренина про заснеженный паровоз)), с просторами-тройками и т. д. В фильме этом как-то особенно чувствуешь, что роман «не про Каренину»… Эх, никто вам так широко не распахнет русскую душу, как «чисто английский» режиссер, что сопоставимо разве что с «распахиванием английской души» Шерлока Холмса при помощи Ливанова и Соломина в известном советском сериале…
У Франзена в романе бесконечное нанизывание бытовых подробностей и коллизий: Конни дала Билли, но не дала Джонни, хотела выйти замуж за Чарли, но вышла за Бобби (примерный алгоритм истории)… И все это с довольно неприятными и грязноватыми физиологическими подробностями, а иногда даже и отталкивающими… Что, кажется, становится традицией, а то и императивом для современной американской литературы – Янагихара, Рот, Эллис, Тартт (что первое пришло, можно продолжать)… Хорошо еще обошлось без обязательного суперположительного героя негра-гомосексуалиста… Хотя какие-то намеки на лесбиянское прошлое главной героини содержатся в тексте (ну, какая же приличная женщина не была в колледже лесбиянкой?!!))
Например, один из героев Франзена случайно проглотил обручальное кольцо, а потом долго пытался его выловить из себя а затем из того, что из него выползло в свой час, при этом он был с любовницей и ему трудно было улучить момент чтоб поковыряться в своем дерьме, но он все-таки сделал это! Потом очень подробно описывается как он долго и лихорадочно разламывал какашки руками, никак не мог найти кольцо, а в это время прекрасная любовница ломилась в дверь туалета, ей как назло приспичило… Кольцо-таки он нашел, раздавив все какашки, дверь открыл, но от запаха любовница, кажется, не смогла воспользоваться туалетом, где она это сделала (я, помню, задумался) – так и осталось неизвестным… А вопрос ведь весьма важный в заявленном контексте…
Американский юмор, чо…



Но даже и без говна – все напичкано ненужными и неприятными бытовыми/физиологическими подробностями, которые в таком объеме кажутся излишними… Мне показалось, что Франзену ровня не столько Толстой, сколько Дина Рубина… По пристальному вниманию и интересу к «бытовухе»… При этом у Рубиной при всей ее любви к «мелочам жизни» и бесконечным матримониальным историям – нет смакования всякой дряни, что уже прекрасно… Так что я, пожалуй, на стороне Рубиной… Когда-то мне казалось, что Рубина, любимица «мыслящих домохозяек», сильно излишествует в этом, но это я еще Франзена не читал ))

Из российского социально-общественного континуума большинство романных конфликтов Франзена – кажутся натянутыми, какие-то странные у всех интересы, на непонятной основе конфликты отцов и детей, какая-то там «свобода»… Не совсем понятно кого от кого, то есть тема эта неочевидна и представляет, скорей, мутноватую метафору, чем тему… Это вот Достоевский всегда почти писал про свободу – и это сразу ясно почему и в чем он ее усматривал, а здесь еще приходится задумываться – причем свобода-то? Хоть это слово, действительно, время от времени повторяется в разных контекстах, хотя рассуждения на эту тему в романе мне кажутся и необязательными, и какими-то… протокольно сермяжными…

Вообще роман больше напоминает какую-то исковерканную мелодраму (эксцентричную мелодраму), до драмы явно не дотягивает, тем более, что в конце, в принципе, хэппи энд – все примирились, жены вернулись к мужьям, дети примирились с родителями, лишние любовницы просто умерли, чтоб не болтаться под ногами…

Признаться, пока читал Франзена, невольно думал о Толстом, задавался вопросом: как ему в «бытовом» по форме романе удается избежать отупляющего чередования сцен вполне себе бессмысленной жизни большинства персонажей – это не совсем понятно, надо еще подумать… Повествование Толстого затягивает тебя с головой с первых строк и тащит, тащит через весь роман до конца… Чего не скажешь про Франзена, роман которого хочется бросить уже на 10-й странице и дочитываешь его лишь потому, что уже читано про автора, что он – «американский Толстой», что его читал Обмама и все такое… Ну, то есть – надо как-то осведомиться, хотя и тяжкий труд…

Что-то преображает текст Толстого, не сваливает его в бесконечные семейные приключения – дала, родила, изменила, объелась, закончила институт, начальник хватал за коленки…

Словом, роман меня больше раздражил, чем увлек… Но это не значит, что я советую не читать, тем не менее, он, как мне кажется (и как говорят люди знающие), адекватно описывает современную Америку даже в своих неприятных проявлениях… Это так называемый «средний класс», это самая американская Америка, густопсовая, достаточно состоятельная и уже даже не слишком важно – удалась или не удалась автору композиция и суггестивное повествование в этом контексте …
Так что, если у вас есть наушники и особенно плеер с увеличивающейся скоростью, то вполне рекомендую… Как минимум, почувствовал, что стал знать немного больше про Америку, хоть и пришлось проявить некоторое усердие…

Кроме того, я подхватил еще пару сборников публицистики Франзена, у нас, слава Богу, понаиздавали всякого-разного, и это мне уже больше понравилось… Много действительно довольно необычных мыслей и взглядов, навыхват понапрочитал из обоих сборников всякого, предполагаю сделать еще несколько опытов чтения публицистики, а за франзеновское худло больше не возьмусь, все примерно ясно. По совету Франзена взялся читать Элис Манро – канадскую писательницу рассказов, которую он хвалит… Посмотрим…
шарф

Рывок на Пендык

А вот еще один путевой очерк - рывок к мраморному морю и попытка ритуально омочить там сапоги - в Босфоре, на пути из Москвы в Кельн и сопутствующие приключения.... Пендык - это район Стамбула нак Мраморном море со столь благозвучным названием, что его хочется повторять и повторять про себя, рифмуется со словом "кирдык"...

А еще узнал, что в Пендыке целый год преобладает северо-восточный ветер Пойраз, который приносит холодный и сухой воздух, и только небольшое время в году вихры местного населения теребит теплый и влажный юго-западный ветер Лодос. О, злой и холодный Пойраз и теплый и ласковый Лодос! Как же я хочу ощутить ваше дуновение на моих мужественных щеках, хочу, чтоб вы слегка взлохматили мои еще достаточно обильные волосенки на голове. И в принципе, мне даже всё равно, кто из вас окажется на месте – теплый или холодный, Пойраз или Лодос, да любой, мне вот как раз сейчас так не хватает морского ветра. Тем более, что теперь все чаще задумываюсь о том времени, когда уже не будет ни Пойраза, ни Лодоса. Так что даже лучше, если вы будете сразу оба.


шарф

Как выжить в немецком походе (очерк)

Пошли с товарищем на днях в немецкий поход и заблудились в многолюдном месте. И это два старых солдатта, много лет вместо книг, читавшие только карту и примечания к ней)) Взаместо намеченных 12-ти км прошли больше 20-ти, к своим вышли уже к ночи - оборванные, злые и пьяные... Готовимся к новым свершениям...

Цитата: "Совсем другое дело поход немецкий, это вообще понятие не географическое, а, скорей, субстанциональное... Это и отдельный жанр народного творчества, и в нём, на мой взгляд, с наибольшей силой явлен немецкий национальный характер, который всегда немного отдаёт немецким же генштабом, чем-то навроде: аlle Kolonnen дружно marschieren в правильных направлениях по строгому хронометражу. То есть это почти нечеловеческая способность сначала распланировать всё вплоть до удельного запотевания организма на километр пути, а потом, закусив удила здравого смысла, исполнять план до последней точки в многоточии (капли пота и крови).

Не окунувшись, трудно вообразить до какой степени разработан и отрефлексирован энтузиастами этот народный промысел, а заодно и национальное достояние немецкого народа. Гротескный рассказ Набокова "Озеро, облако, башня" дает лишь отдаленное представление о мероприятии, переведя объектив в сторону коллективного безумия и издевательства, но здесь все-таки другое. Здесь – торжество кропотливости и усердия, восторг регламентации, триумф планирования и распорядка."



Все поляны в немецком лесу возделаны


Тоже частная полянка, как и кусок леса


Тарпаниха

Ниже немецкие просторы в разной степени зрелости:





Товарищ уходит вдаль


Лесная дорожка


Спелый немецкий брот
шарф

Ночной портье-2 (почти святочный рассказ))

Вот завалялся рассказик в недрах Фейсбука, выкладываю сюда, чтоб не затерялся. Написан пару лет назад в предрождественское время, когда ко мне в Кельн приезжали московские друзья.


Ночной портье-2


Встречал-провожал московских знакомых, приехавших посмотреть на западное Рождество, дожидался их в вестибюле небольшой гостинички в центре Кельна. Пока ждал, разговорился с портье, точнее, это он со мной разговорился...
Немолодой, любезный, разговорчивый кельнский гей. Что гей, понял не сразу, но догадка мелькнула: высокий, худой, антураж подчеркнуто художественно-богемный - длинный замотанный вокруг шеи шарф (явно мешает работать за стойкой, да и не холодно, но - назло врагам!), длинные, почти до плеч еще кудрявые волосы, протяжные интонации... Но мало ли - Кельн город художников, артистов и вообще интеллигенции и даже богемы, здесь многие как бы «слега не в себе» – "свободные художники", мог и не геем оказаться... Человека с такой подчеркнуто артистической внешностью ожидаешь встретить где-нибудь в галерее на выставке модных художников, а вовсе не за стойкой третьеразрядного отеля...
Он почему-то ко мне быстро расположился и быстро выложил биографию: ему 65, учился в Кельнском универе в 70-е - самое золотое время для этого заведения, где было много ярких профессоров, изучал литературу и философию (словом, наш человек), а потом еще учился или стажировался где-то в американском университете, я не понял в каком, и тут же он обругал американскую систему образования (совсем уж наш)... За американцев я даже вступился, сказал, что есть знаменитые университеты, по рейтингам первые в мире, назвал их... Он сказал - да, да, всё верно, но это всё естественные науки, а в гуманитарной сфере полные балбесы - и в университетах и шире - народ вообще ничего не знает, и даже в университетах только очень узкие специалисты... Вот вы что изучали? Литературу. Где? В Москве. В университете? Нет, в литературном институте, есть у нас такой, где изучают разную литературу, да еще и писать учат... (Про первое свое образование рассказывать не стал, чутье подсказывало, что он не был бы столь любезен...) Вы писатель? Нет, скорей, журналист, работал в газетах... О, прекрасно, мы, стало быть, коллеги, Вы тогда поймете... Вот представьте, разгорячился портье, разговаривал я с одним американским доцентом, специалистом по французской литературе и 19 веку, Бальзак там, Гюго и прочее... И вот я ему говорю, Дьёрдь Лукач, говорю, о Бальзаке писал трам-пам-пам парамм (я уже забыл, что там цитировал по памяти портье), Дьердь Лукач, понимаете?
Портье слегка исподлобья посмотрел на меня... Это был хоть и не прямой вопрос, то есть оставалась возможность для вежливого виража без признаний в несостоятельности, но явно носил тестовый характер... Назвался гуманитарием, почти что шрифтштеллером, смеялся над американцами — полезай в кузов – а знаешь ли кто такой Лукач?
Как ни странно, я как раз помнил, кто такой Лукач, сам не знаю по какой случайности: "О, йа-йя, знаю, это такой венгерский философ-марксист, писал тоже о литературе и о романе что-то...", – сказал я портье. Правда, это было единственное, что я помнил о Лукаче... Позже припомнил, что в институте что-то там такое читал про теорию романа в период беспощадного загруза в себя всего подряд, но что именно – уже ничего, конечно, не вспомнить, особенно в разговоре с простым немецким портье...
Но ничё се у них портье готовят капитально для встречи интуриста, Дьёрдя Лукача наизусть цитируют, наверное спецкурс какой-то был в Кельнском университете для портье - по неомарксизму и Бальзаку... Хорошо еще, что наша польская уборщица до сих пор не пыталась меня экзаменовать в польской философии и литературе...
Портье прям блаженно засиял, когда я подтвердил знание Лукача, как-будто это не меня экзаменовали, а его самого и ещё более ко мне расположился...
И вот вы представляете, затараторил он уже очень быстро, так что я даже не всё успевал понимать, – специалист по французской литературе не знает кто такой Дьёрдь Лукач!! Ну, как это может быть!?
И я тоже искренне приужахнулся – действительно, дебилы американские, Лукача и не знать! Хотел было тут же закрепить успех в глазах ночного портье-интеллектуала (это был именно ночной портье, только заступил до утра) и попытался вспомнить имя одного популярного современного немецкого философа, которого я внатуре сравнительно недавно читал и даже что-то помнил, отчего портье должен был бы просто упасть под стойку... Но прием гостей длился уже второй день, и расслабленный глинтвейном и коньяком мой мозг никак не мог подсказать нужной фамилии - Свотер, Смотер, Спотер... Слоттердайк Петер - вспомнил я наконец, но правда только дома, когда уже хорошенько отдохнул и заглянул в стоящую на полке книгу, а то бы точно валяться немцу под гостиничной стойкой. Он-то, поди, про Хомякова и Розанова и слыхом не слыхивал... Вот бы я тогда сверху-то, перегнувшись через стойку, его и проэкзаменовал, а потом бы еще и плюнул — тфу на вас! Ничему хорошему в ваших университетах не учат, ежли вы Хомякова с Розановым не знаете, у нас их каждый слесарь читал... Эх, как все-таки удачно, что я хоть и в таком по-праздничному рассредоточенном состоянии, но все же вспомнил кто такой Дьёрдь Лукач!
Немец же продолжал свой насыщенный философско-литературный монолог на повышенной скорости, и я уже, признаться, не все понимал, а перебивать не решался, мало ли еще чего-нибудь спросит, и в результате разочаруется и в нашем образовании... Кое-какие ясные фрагменты я выхватывал из его речи: в начале семидесятых он вышел из Церкви - "это не для меня" Только тут я окончательно понял, что он гей, соединив в уме всё увиденное и услышанное: манеру одеваться, протяжные, немного женственные интонации, страсть к неомарксизму и, наконец, выход из католической церкви... В Германии это формализованное деяние - нужно заявить в налоговые органы, что ты больше не хочешь быть членом церкви и платить церковный налог. Так поступает немало людей, но чаще по-тихому, из скаредности например, а вот как раз люди лево-зелёного склада и убеждений довольно часто это демонстрируют и даже подчеркивают. Ну, и - не все лево-зеленые геи, но все геи - лево-зеленые, как-то так... Вот такой у меня был приступ "дедуктивного озарения"...
И ещё - от него просто на расстоянии несло одиночеством, что довольно часто бывает с пожилыми геями, оттого-то такая почти навязчивая откровенность у гостиничной стойки с иностранцем... Помню всего два коротких периода в жизни, когда я себя вел подобным образом - вязался с задушевными разговорами ко всякому встречному-поперечному и пару раз был так грубо отшит, что и по сию пору меня кривит при воспоминаниях. Первый - после окончания училища - выйдя из-за училищного забора к девушкам в легких платьях и другим людям, одетым не по форме... И второй раз - после Афгана - по той же причине, только еще с большей, почти болезненной страстью клеился ко всем подряд с ненужными им разговорами, и не понимал, почему они от меня почти шарахаются или, по меньшей мере, равнодушны к моим излияниям. Все последующую жизнь я, скорей, избегал пустого общения...
Трудно было представить, что у него есть семья, что его кто-то ждет, и что он зарабатывает этими ночными дежурствами деньги ещё на кого-то, кроме себя... Иначе бы он здесь не работал. Я не знаю сколько платят в таких гостиницах ночным портье, но думаю, что очень мало. Это ведь обычная подработка для студентов с английским, перехватить денег на пару дней на еду, да еще и в гостинице накормят... При этом еще одна деталь из увиденного показала мне, что всё примерно так, как я и предполагал. Кто-то из постояльцев хотел расплатиться картой, а портье, беспомощно улыбаясь, сказал, что он мог бы выписать счёт, если бы ему заплатили наличными, но с карточным аппаратом он обращаться не умеет, и постояльцу придётся дождаться утра, когда придёт молодой коллега, вот он умеет... Типичный гуманитарий, сейчас ведь уже каждый второй бомж попрошайничает с таким аппаратом... Это значит, что его-то и в приличную гостиницу не взяли бы на работу, там нужны люди попроворнее, пошустрее, способные освоить аппарат для расплаты картой, по меньшей мере, и не клеиться к жильцам с лекциями по литературе...
Воот - одиночество воина, вернувшегося с войны в мирный город, где ничего о ней не знают, сравнимо лишь с одиночеством пожилого гея, которого никто не ждет, - подумалась мне немного парадоксальная, но позабавившая меня мысль...
В Германии людей, окончивших курс университета и не нашедших постоянную работу называют «академиками». И так может продолжаться всю жизнь – перебиваться с хлеба на квас случайными заработками. Это очень характерно для Кельна — университетского города с традициями и большим количеством «академической богемы"... Из них чуть не наполовину состоят кельнские таксисты, и процентов на 95 – сертифицированный отряд кельнских гидов, причём половина из них с докторскими степенями, а многие говорят на 3-х, 4-х, даже 5-ти языках (на 4-х, например, свободно говорит моя жена - типичная кельнская "академичка"), плюс всевозможные негосударственные преподаватели всего на свете, руководители кружков умелые и неумелые руки, переводчики, нештатные журналисты, вольные эксперты и консультанты в таких важных вопросах как влияние философии Кьеркегора на уровень воды в Рейне и проч и проч... Словом, тот интеллектуальный туман, из которого в том числе состоит социум всех крупных городов с университетами во всей Европе и у нас тоже, и который ежли разогнать пропеллером, мгновенно исчезнет и культура... В этом смысле мы с ним конечно — полные коллеги, это он сразу, наверное, и понял – прямо «по роже», несмотря на разные национальности и прочие разности... Отсюда и такая доверительность... «Академики» часто работают «на интеллектуальном подхвате» до глубокой старости, в любом случае пенсия очень маленькая, именно поэтому необходимо подрабатывать где только можно, хоть бы и ночным портье. Так что уборщица с высшим образованием это вовсе не исключительно российское явление...
Словом, когда из лифта вышли мои друзья, они с удивлением увидели, что мы с портье практически обнимаемся (заранее радуюсь шуткам на эту тему от суровых русских мужчин с университетом и без), во всяком случае, оживленно и дружелюбно болтаем...
Когда прощались, портье широко улыбаясь вослед, отчетливо сказал "Дьёрдь Лукач" и послал нечто вроде воздушного поцелуя, видимо, реально впечатлился...
- Что такое он тебе сказал? - спросили меня друзья, когда мы вышли.
- Дьёрдь Лукач, - повторил я, тоже улыбаясь, - кстати, знаете кто такой?
- Лукаш, Лукас? - переспросили друзья.
Оба моих гостя уверенно вспомнили кто такой президент Лукашенко, а женщина даже и знаменитого режиссера Лукаса вспомнила, автора «Звездных войн», все-таки оба закончили журфак МГУ, не хухры... Но про Лукача никто из них даже не слыхал, честно признались... Уж, про Хомякова с Розановым я их спрашивать не стал, я ж не ночной портье, меня дома ждут...


Гостиница, кстати, та самая...
шарф

Рецензия Михаила Гундарина на мою книгу "Батальон в пустыне"

А вот еще одна рецензия в ФБ на мою новую книгу от поэта и филолога Михаила Гундарина. Сама книга здесь: https://www.ozon.ru/context/detail/id/166094945/?stat=YW5fMQ%3D%3D


БОЕВОЙ РАЦИОН
1. Книга Алексея Козлачкова вышла в серии "Разведопрос" - курируемой известным Дмитрием Гоблином Пучковым. Обычно здесь издается нон-фикшн с названиями типа "Польша - гиена Восточной Европы", а если и проза, то преимущество задорно-патриотическая. Сборник Козлачкова явно иной, и по своей, так сказать, идейной основе, да и по качеству прозы. Да, он, сам "афганец", пишет от имени участника войны - но война тут далеко не главное. Кстати, показано множество афганских подробностей, о которых в газетах не писали, и которые могли бы уронить "честь мундира" - типа спекуляции водкой и даже проституции - но отнюдь не роняют. Просто будни, данные с лёгким юмором.
2. Здесь мы не найдем рассуждений о геополитических смыслах Афганской войны, показа ее ужасов, нет даже привычных для военной темы экзистенциальных "загонов". Война присутствует в реальном времени только в повести "Запах искусственной свежести", в остальных рассказах книги она в прошлом. Да и в "Запахе..." Афганистан является скорее поводом.
3. Но это действительно "мужская" проза в том смысле, что в ней просто и четко задаются серьезные вопросы (о долге, о совести, о свободе - и даже о смысле жизни) и даются четкие ответы. А вернее, один ответ - "делай, что должен, и будь, что будет". Ибо последствий своих поступков, вообще связи причин и следствий мы угадать не можем. "Мысли десантного офицера прямы и просты, как парашютная стропа" - в этой вроде бы шутке многое всерьез. А проблемы возникают тогда, когда неясно, в чём именно твой долг. Поэтому на войне даже проще.
4. Солдат спасает молодому офицеру-рассказчику жизнь, потом тот случайно ловит его за правонарушение, отправляет в местный карцер - простую яму, где тот умирает, выпив украденный у того же офицера лосьон Свежесть ( а укравший лосьон другой солдат кончает с собой). Это сюжет "Запаха искусственной свежести". Кто виноват в произошедшем? Можно было бы заклеймить страну, Рок, армейское начальство, наконец, самого себя - здесь не обвиняется никто. Вышло, как вышло; могло выйти и иначе - принимаем это с сожалением, да, чувствуем и вину, и ответственность - но живём дальше. Принимаем реальность, хорошо понимая ее. Как судьбу офицера ВДВ, ставшего солдатом Иностранного легиона ("Французский парашютист"). Как судьбу инвалида-"афганца", не сумевшего устроиться в 90-е ("Война в помещении и на свежем воздухе"). Часто перед нами просто анекдоты, причем данные ретроспективно, иронично и даже с ностальгией - молодой офицер нарушает обычай и вместо водки привозит на войну рюкзак книг ("Влиться в коллектив'); подорвавшийся на итальянской мине много лет спустя рассказывает об этом тестю- итальянцу и тот невольно сокрушается - мол, плоховато работают наши... ("Красота по-итальянски взрывает мир").
5. Стоицизм здесь подкрепляется множеством четко прописанных, неподдельный деталей - "я там действительно был, я видел сам, поэтому могу говорить". Мрачного ничего нет. Стиль прост, прям, ироничен. Несколько выбивается из этого ряда самая "художественная" вещь сборника, "Запах...". Автор может и так: "Стараясь не высовываться из-за своей кучки камней, я повернулся на бок, лицом к проходу, где стояли ком-бат и офицеры батальона, и, сложив ладони рупором, выбирая паузы между душманскими очередями, про-кричал все, что знал и понимал: что стрелять артил-лерией нельзя, авиацией — тем более, что главное — два крупнокалиберных пулемета на обеих сторонах ущелья, передал примерные координаты.
Комбат выругался в подтверждение того, что инфор-мация дошла, и крикнул мне: «Не дрейфь, Федя, щас мы смажем ей термоядерным вазелином и вдуем по самые эполеты».
РЕЗЮМЕ Приятно оказаться среди нормальных людей, рассуждающих и действующих по-нормальному, а не как эстеты и/или придурки, густо заселившие современную прозу. В том, что эти люди прошли войну, я никакого парадокса не вижу. Не ищем здесь бланманже и фуагра - философии, стилистики, сюжетных и мозговых изгибов - получаем честный боевой рацион. Может, он и быстро надоест, но с голоду не помрёшь.


Поэт, преподаватель РГСУ Михаил Гундарин
шарф

Ирландские очерки, заключительная часть. Скалы Мохер – декорации к Гарри Поттеру

А вот заключительная часть моих Ирландских очерков на портале "Контекст".... Почти што книжку настрочил...Таам про поездку к самым кррасивым скалам Ирландии и попутное пьянство, а также любовь к Ирландии

"Эти пустынные каменные пейзажи и эти обрывы в океан, где ничто даже и не напоминает о присутствии человека покуда хватает зрения – произвели на нас сильное впечатление. Когда выходишь один на один с океаном, да еще стоишь на высокой скале – по особому чувствуешь свое одиночество перед смертью, свою уникальность и значительность, даже ежели ты сам и сморчок сморчком во всех отношениях. Камерные среднерусские пейзажи, среди которых я вырос – со всеми этими ивами над водой, кувшинками и квакающими лягушками, таких чувств не вызывают...."

"В деревеньке на 100 человек целых две немаленькие церкви. Думается, если бы не эти скалы Мохер поблизости, в деревеньке не задержался бы ни один житель. Как я понял, здесь есть несколько крупных автопоилок-кормилок, куда один за другим подъезжают туристические автобусы, из них двумя быстрыми журчливыми струйками вытекают путешественники, и через час автобусы снова всасывают в себя эту уже разомлевшую и притихшую человеческую субстанцию.
Нас выгрузили возле одной из таких столовых для туристического пролетариата, это был селф-сервис и общие столы с длинными лавками в залах и на улице, – ну, чистая Красная Армия. Причем альтернативы никакой не было, мы было дернулись подыскать заведение, менее смахивающее на солдатскую столовую, но в округе ничего не было. Видимо, эти автокормилки были намеренно расставлены друг от друга на значительном расстоянии, чтобы голодные туристы не перебегали из одной в другую, а условием для жителей тоже было – не заводить вблизи мелких едален. Хвост очереди выходил из этой паршивой столовки на улицу, только перед нами причалил автобус с китайцами, но других вариантов не было, пришлось в неё встать."





шарф

Валерий Былинский: Иногда люблю читать литературу... (Рецензия на книгу "Батальон в пустыне)

А вот еще одна небольшая рецуха на мою книжку от Питерского же писателя Валерия Былинского. Кстати, сам Валерий пару лет назад стал лауреатом премии "Ясная поляна" за сборник "Риф". который о мне любезно подарил в Питере.

Сама книга здесь: https://www.ozon.ru/context/detail/id/166094945/?stat=YW5fMQ%3D%3D

Или здесь: https://www.labirint.ru/books/733474/


Что сказать. Иногда я все же люблю литературу. Не такую, как я пишу, вообще о другом и по-другому. Хотя... не о другом, конечно. Все о том же, главном: о любви, дружбе, милосердии, смерти, чести. О божьем присутствии и неприсутвии. О грязи и чистоте.Только все это сквозь ясное и невероятно четкое, даже не зеркало - стекло окна, за которым война. Война без тупого пафоса и пропагандистских повизгиваний, настоящая. И человек в ней - будто из "Героя нашего времени" или из "Севастопольских рассказов", только все сегодня происходит. Хотя для кого-то и вчера - потому что там об афганской войне. Но все равно это все еще наше сегодня - разве не так?.Это я о повести Алексей Козлачков Алексея Козлачкова "Запах искусственной свежести", которая была переиздана в сборнике "Батальон в пустыне. Солдаты афганской войны". Я впервые за многие месяцы и даже годы, читал и не мог оторваться. Не потому, что так увлекательно, нет, не только поэтому. Там есть еще что-то - главное, ясное, чистое и в то же время благородное, - то что давно не встречалось в нашей современной литературе, не только о войне. Да, имено благородство и какой-то стойкий романтизм - то что было у Лермонтова, у Толстого, у Гаршина... Какой-то греческий стоицизм, веселое буйство юности и спокойная, без буффонады, честь офицера. Да просто человека. Я с удивлением увидел, что оказывается, можно без мата и грязи писать о войне, как писали раньше прошедшие войну с немцами лейтенанты, хотя при этом показана вся жуткая человеческая грязь. А сквозь нее свет, как зеркало протирают от грязи. Может, я и преувеличил. Там есть некоторые, легкие длинноты, что ли, отступления от сюжета, но они почти всегда останавливаются на грани, не превращаясь в занудство, и потом, дочитав, понимаешь, что так и нужно было, чтобы понять. Главное - там есть рефлексия человека на войне. Мы как раз об это с Лешей говорили, когда он приехал на пару дней в Питер. О том, что очень трудно живо и точно, даже тому, кто там побывал, передать убедительно именно человеческую рефлексию, когда попадаешь в бою под пули и снаряды, и смерть, вот она, рядом, потому что это уже выход какой-то за пределы сознания. Не у всех писателей-участников войн получается, а уж те, кто не был в окопах, вряд ли как раз по этой причине напишут о войне что-то стоящее. Хотя Алексей говорил, что, возможно, и могут хорошо писать о войне те, кто там не был. Не знаю. Когда я читал эту книгу, сам как будто попал в это ущелье, лежал, вжавшись в ложбинку, обложенную камнями, которые разлетались на куски от очередей бьющих со скал крупнокалиберных пулеметов. Впереди лежит мертвый друг. Пыль, песок на зубах, куски скальных обломков, мысли, что сейчас погибнешь, и в то же время время какая-то-то безумная вспышка жизни, смешаная со страхом смерти. А неподалеку у другой стены ущелья, лежит с рацией Муха и кричит: "Тащ лейтенант! Тащ лейтенант!"


Писатель Валерий Былинский
шарф

Рецензия Ю. Макусинского на мою книжку "Батальон в пустыне"

Перепечатываю из ФБ небольшую рецензию, а точнее сказать читательский отзыв на мою книжку прекрасного питерского поэта Юрия Макусинского. В конце января я был в Питере, встречался с друзьями - что-то вроде презентации в одном из пабов... Напились, наговорились, читали стихи, потом еще полночи гулял по Питеру... Это текст Юрия и сонет в память о той встрече и гульбе...


БАТАЛЬОН В ПУСТЫНЕ

Запойным залпом прочитал книгу Алексея Козлачкова «Батальон в пустыне». Пережил ярчайшие эмоции и получил мощнейшее впечатление.
Язык книги — сдержанно-ироничный, густой и легкий одновременно — воспринимается как речь близкого, родного человека. Алексей Козлачков — блистательный и очень откровенный рассказчик. Книга читается влет, порой с истинно гурманским наслаждением. Тут уместно сказать, что я не пропустил ни одного абзаца, ни одной строчки текста — завораживает. Уже и не припомню, когда и чью художественную прозу я читал с таким запойным удовольствием. Пожалуй, что Маркеса, Кортасара и Мих. Коновальчука.
Очень органично переплетается художественность изложения с его удивительной документальностью, кинематографической реальностью коллизий, образов и сюжетов. Все произведения в книге сделаны драматургически точно и почти безупречно композиционно.
Я был знаком с прозой Козлачкова и раньше, читал его повесть «Запах искусственной свежести», и кое-что еще — Алексей присылал мне в частном порядке, но в этой книге собраны повести, объединенные основной темой — афганской войной.
Не буду перечислять эпитеты, порой даже недостойные к применению относительно этой книги, выделю только одну вещь, один бесконечно мне близкий образ, одного изумительного героя — Митю Перевозчикова. За этот образ, за эту повесть, за возвращение этой памяти — низкий поклон тебе, Алексей, и братская благодарность!
Книга изумительная. Безусловное явление в современной русской литературе.
Да, есть и недостатки. Но автор в них участия не принимал. Скажу кратко: дизайнерам и верстальщикам я бы поотрывал кривые руки и засунул бы их в то самое место, откуда они, видимо, росли изначально. Справедливости ради надо сказать, что я не нашел ни одной опечатки в книге. Но надо же было так измучить замечательный текст похабной версткой и неумелым оформлением — даже примеров приводить не буду: сплошное типографическое бескультурье и бессилие.
Но не получилось у верстальщиков сломать напористую прозу Алексея Козлачкова. Его повести и рассказы достигли цели: я плакал от радости встреч с героями этой книги, от безвозвратных утрат и от щемящей горечи и жалости к прошедшей эпохе.


АЛЕКСЕЮ КОЗЛАЧКОВУ
Какое чудо выпить с другом пива
не в Кельне где-нибудь, но в Северной столице,
где довелось тебе влюбиться и жениться,
уйти на фронт — из юности счастливой.

Не доверяя чувствам, часто лживым,
целуя лошадей на Невском — в лица,
смотри воочию, как эта ночь искрится,
взбивая ветром бронзовые гривы.

Ты снова здесь. О ком-то над заливом
кричат из вечности тебе морские птицы.
Есть время помолчать и помолиться
о мертвых и живых — пока мы живы.

И в нотах, собранных тобою по крупицам,
нет ни одной лукавой и фальшивой.
31.01.2020

Ю. Макусинский

Сама книга здесь: https://www.ozon.ru/context/detail/id/166094945/?stat=YW5fMQ%3D%3D

или здесь: https://www.labirint.ru/books/733474/


Поэт Юрий Макусинский