Category: история

шарф

Венские очерки. Гламурная икона XIX века и трудоголик Франц

Продолжение и самая большая часть Венских очерков - много про императрицу Сисси и ее "высокозагадочность", императорский быт, Гитлер и Копье Судьбы, экскурсоводческие глупости, фиакры...

"Уклоняясь от дворцовых обязанностей, Сисси все свое время тратила на уход за собой и самолюбование, иначе это не назовешь. Она гордилась своими пышными, длинными, ниже колен волосами, уход за которыми поглощал весьма значительную часть времени. Их расчесывание и укладка занимали ежедневно два-три часа, а раз в 2 недели – основательное мытье с желтком яйца и коньяком, эта процедура занимала целый день. За волосами ухаживала специальная женщина, которая должна была соблюдать особую гигиену рук, ногтей, одежды. С возрастом, когда волосы стали редеть и выпадать понемногу, что бывает у всех, парикмахерша должна была докладывать императрице о каждом выпавшем волоске – сообщать их количество, которое записывалось в специальную тетрадь. Вину за периодическую потерю волос императрица склонна была перекладывать с природы на свою парикмахершу (хотя та была лучшая в своей профессии, по крайней мере, в Вене, никому другому Сисси не доверяла уход за волосами), будто бы она своими неосторожными движениями вырывала волоски. И нервно ей выговаривала, отчитывала. Постепенно парикмахерша во избежание этих несправедливых выговоров и неприятностей приноровилась прятать выпавшие волоски, незаметно прикрепляя их к клейкой ленте на своем платье. В какой-то момент императрица заметила это и тогда всякую попытку слукавить отплачивала хлестанием парикмахерши по щекам.

С возрастающим азартом, постепенно доходящим до одержимости, Елизавета предавалась и всевозможным диетам. Устраивались регулярные разгрузочные дни на бульоне, на апельсиновом соке, на сыром мясе, на кефире. Вес измерялся трижды в день и записывался в особую тетрадку. А также измерялись обхват икр, талии и запястий. Постепенно ничего кроме разгрузочных дней в рационе императрицы не осталось, чаще всего употреблялся для питания отжатый сок из телятины. Поддержание себя в форме, попытки замедлить старение становились маниакальными. Поклонники этого "мифа о Сисси" со священным трепетом передают и её антропологические данные: при росте 172 см ее вес колебался всю жизнь между 45 и 52 кг, талия - 51 см. Скорее всего, нынешние эскулапы уже говорили бы об анорексии. А тогда это была всего лишь борьба за талию, у Сисси был узнаваемый силуэт, который выделялся издалека, особенно рядом с придворными дамами: тонкая перемычка посредине и две пирамидки, как в песочных часах, и вверху мощный пук волос и шляпка с обязательной вуалью, и с годами обязательный зонтик, которым она закрывалась от фотографов. Судя по всему, этим силуэтом она очень дорожила, но кажется, он немного напоминал старуху Шапокляк из известного советского мультфильма."


шарф

Венские очерки. Штрудель, Захер, Гофмансталь

Вторая часть Венских очерков, первая часть о Венской опере здесь

В этой части:Есть ли отличия австрийцев от немцев? Зримые плоды особой миграционной политики Австрии. Музей истории искусств, свободное фотографирование, "кража века" из этого музея. Венская кухня — шницель и Тафельшпитце, венские сладости, кофе и знаменитое кафе с Гитлером и Троцким.

Вот, например, в кунсткамере Музея истории искусств, посещенной нами в самом начале осмотра, в витрине под стеклом хранится знаменитейшая солонка французского короля Франциска I работы Бенвенуто Челлини. Знаменитости ей добавляет (кроме совершенства и того, что она атрибутирована как единственная сохранившаяся работа знаменитого мастера эпохи Возрождения) то обстоятельство, что это единственная драгоценность, которая была украдена из сокровищницы Музея истории искусств в Вене за всю его историю. Причём, история самой кражи почти анекдотична. Украл ее один добропорядочный венский инженер, семьянин, отец двоих детей, в склонности к криминалу никогда не замеченный. Украл "чисто по пьяни", ну, и немного "из интересу".
По профессии он был как раз специалист по системам безопасности и однажды на экскурсии в эту кунсткамеру обратил внимание на то, что смог бы легко что-нибудь украсть из музея, отключив сигнализацию. Но оказалось, что и этого не понадобилось. Однажды, возвращаясь с вечеринки и будучи слегка навеселе, он увидел, что в музее идет ремонт. Стена была в лесах, и он поднялся по ним посмотреть – что там делается внутри? Трезвый бы, поди, не полез. Для Вены Хофбург и прилегающие музеи – это наподобие Кремля для Москвы или Зимнего для Питера: ехал мимо Кремля, смотрю – леса, дай, думаю, загляну, как там Путин? Что-то там разглядев, инженер сбегал на автомобильную стоянку за инструментом – молотком и монтировкой. Сначала открыл окно, потом разбил стеклянный колпак, где стояла эта солонка, завернул её в тряпочку и был таков.
Причём, у него даже не было идеи – что с ней делать, в деньгах он не нуждался. Наутро из новостей узнал, сколько она стоит и что, собственно, он украл — солонка оценивалась в 60 млн евро. Таким образом, кража этой вещицы легко тянет на похищение века или даже – всех времен и народов



шарф

Брянский Генри Торо (о писателе Михаиле Лайкове, прожившем 20 лет в лесной деревне в зоне Чернобыля)

А вот вам прекрасный очерк брянского журналиста и литератора Александра Хандожко о моем недавно умершем товарище, писателе Михаиле Лайкове, с которым мы учились в литинституте (см. ниже публикацию некролога и фотографий). После института и короткой работы в газете в Ярославле он вернулся на родину в деревню Николаевку Красногорского р-на Брянской области, находящуюся в Чернобыльской зоне, где и прожил последующие более чем 20 лет жизни. Писал, разводил пчел, бродил по лесу. В деревне кроме него с женой жило еще 7 человек, в основном ,пенсионеры - ни постоянной связи, ни интернета не было. Была лишь библиотека, привезенная из Москвы, собранная за годы учебы... Очерк предназначался для районной газеты на 55-летие Михаила, но не был опубликован, вот теперь публикуем после смерти.



Свет в окошке
очерк
У Михаила Лайкова есть рассказ «Как мы Россию спасали», который завершается сценой возвращения автора на родину: «Помнится, в Красную Гору, наш райцентр, я приехал, опоздав на автобус до Николаевки. У автостанции стоял «Уазик» с человеком за рулем.
- Николаевка? – переспросил человек. – А где это? Не, не поеду… Я знаю, что ты заплатишь. Но я жену тут жду. И вообще мне в другую сторону.
Еще один человек с машиной, которого я нашел возле рынка, тоже поначалу озадачился вопросом, где это – Николаевка. Но этот согласился отвезти меня. По дороге я поинтересовался, местный ли он и давно ли обзавелся автомобилем. Оказалось, местный и с десятилетним стажем автолюбителя.
Collapse )
- Что же ты, земляк, десять лет ездишь по этим дорогам и не знаешь, где Николаевка. Довольно крупное село было еще совсем недавно, до переполоха с радиацией.
- Да зачем мне знать про твою Николаевку?
- Ну, хотя бы из интереса к окружающему пространству. Никогда не появлялось желание объехать весь район, посмотреть?
- Зачем?
- Я же говорю – из интереса.
- Что тут у нас может быть интересного! Ты сам - то в Николаевку зачем? К родителям в гости?
- Нет, не в гости. Живу я там.
- Живешь? Ты же сам говоришь, все оттуда разъехались от радиации. Как там можно жить? Что там делать? Или пошутил?





- Знаешь, я когда-то думал, что мне сильно не повезло - в такой глуши угораздило родиться. И вот недавно узнал вдруг, как несказанно мне повезло с местом рождения.
Мой возчик с безмолвным недоумением посмотрел на меня. На обочине промелькнул очередной верстовой столб, указавший, что дом приблизился еще на километр. И с необыкновенной силой прозвучал во мне тот голос души, который определяет наш выбор, он говорил: я двигаюсь в правильном направлении, делаю то, что надо.
С того летнего вечера, когда я ехал домой, прошло немало уже лет. И теперь я знаю, что голос души, звучавший с необыкновенной силой в тот вечер, был не обманный голос».
Этот рассказ мне вспомнился в утреннем автобусе, следовавшем на окраину Красногорского района, Брянской области, России. От Николаевки, этой самой окраины, до ближайшей белорусской деревни всего лишь километра четыре лесом и полем. А еще Николаевка пережила все тяготы, выпавшие вместе с радиацией в печально известном 1986 году. И в Николаевке живет писатель Михаил Лайков. Это его родина.
Если к концу 18 –го столетия в Николаевке, которая представляла собой слободу, основанную генеральным хорунжим Н.Д. Ханенко, и которую народ называл Селищем, насчитывалось 59 дворов, то в начале 20-го века было за 170 дворов и проживало больше 1200 человек. В селе имелись земская школа и храм во имя Святителя Николая Чудотворца. А потом весной 1986- го так рвануло на Чернобыльской АЭС… За почти три десятка лет катастрофа на ЧАЭС сделала столько, сколько не сделали годы безверия и Великая Отечественная война.
Вот что пишет Михаил Лайков в историческом расследовании «Дом последнего дня» (журнал «Москва», №6, 2008 г.) : «В пору моего детства то и дело по Селищу ( Николаевке. – Прим. А.Х.) проносился слух о скором начале новой войны. Слух этот всегда оживлял торговлю в сельмаге. Хоть войну ждали атомную, как конца света, однако сами селищане надеялись уцелеть при этом светопреставлении и запасались впрок солью, спичками, мылом. Полагали, что гибельный атом падет на Москву и Америку, а нас в лесной глуши он не достанет. И тем сильней была ошарашенность селищан в мае 1986 года, когда им объявили, что гибельный атом, вырвавшийся из какого-то там Чернобыля, пал не на Москву, не на Америку, а на них.
Гибель подкралась истинно как тать, поразив Селище в пору его расцвета. В начале восьмидесятых годов у нас строились новые производства, магазин, кафе, детский сад, прокладывался водопровод, асфальтировались улицы. Появилась целая новая улица жителей. Народ был полон веры и плодился. Теперь…сквозь асфальт уже растет трава. В руинах школы, магазина, кафе поселились хори и куницы. А в старых церковных липах даже завелся было филин и в недавнюю весну, в очередную годовщину катастрофы, хохотал громко над Селищем.»
Первый автобус в Николаевку прибывает рано, так что все еще окутано жидкими сумерками. Я иду мимо церковных лип, в которых хохотал филин, мимо руин клуба и магазина, где обрели себе пристанище хори и куницы, и знаю, что меня встретят Рыжик и Чита, облают, но свет в окне дома Михаила не сразу вспыхнет. Придется барабанить по стеклу, пока не появится на крыльце заспанный хозяин.




Лайков просыпается поздно и ложится спать поздно. Случается, под самое утро. Чем ночью занимается? Читает, пишет. А свет в окошке его дома – как маяк для заблудившихся водителей, которым надо или в Белоруссию, или в Россию. Они, поколесив по улицам, где стоят дома без окон и дверей и с разваленными крышами, рады-радешеньки этому свету в окошке. Незваные гости извиняются за то, что потревожили, расспрашивают о дороге – и исчезают в ночи, после чего надолго окрест повисает глухая тишина.
Возле дома, огороженного невысоким забором, первой меня встретила такса Чита. Она, свободно гулявщая во дворе, издали обратила внимание на чужого человека и подала звонкий голос. Ее поддержал Рыжик, он попытался выглянуть из-под калитки, но цепь не позволила.
Стучу по оконному переплету, терпеливо жду появления хозяина на высоком крыльце… А потом - горячий чай, на застланном клеенкой столе - мед, клубничное варенье, сыр, пряники и печенье…После промозглого ветра, пробравшего до костей, особенными кажутся тепло и уют сельского дома.
- В Николаевке сейчас живут человек десять, только старики и я. К нам раз в неделю приезжает автолавка, привозит продукты и все, что мои земляки заказывают, - заметил во время чаепития Лайков.
Рассказал он и о тех, кто к нему заглядывает « на огонек». Как-то приезжали с областного телевидения, готовили сюжет о Николаевке. Наведываются сюда и ученые из Санкт-Петербурга, из НИИ радиационной гигиены имени П.В. Рамзаева. Живут несколько дней, делая пробы и беседуя со стариками. Они, конечно, не забывают о Лайкове. А прошлым летом поиски песенного народного творчества привели сюда преподавателей Российской академии музыки имени Гнесиных.
Проявляя гостеприимство, Михаил потчует гостей тем, что сам выращивает на подворье. Овощи – с грядки, мед – с собственной пасеки, они его запивают водой из колодца, до которого от дома метров двадцать. И никто из побывавших в его доме не отказался от угощений хозяина из-за того, что все поданное на стол – «производства» в условиях высокого радиационного заражения территории, наоборот, только нахваливали.
Для стариков Лайков вроде старосты, к нему обращаются по разным вопросам. Когда кого-то одолеет хворь, то просят, чтобы вызвал из Красной Горы «Скорую помощь», из-за чего ему приходится забираться на крышу одного из пустующих домой, потому что оттуда можно дозвониться до Красной Горы. А недавно две пожилые женщины, встретившиеся с ним у автолавки, посетовали на то, что у них уже два дня в домах нет света. В Николаевке стоят два трансформатора, и с тем, от которого старухам поступает электричество, что-то произошло.
- Миша, ты, оказывается, и в электричестве разбираешься, а я думала, что одни романы сочиняешь, - заметила бойкая на язык продавщица автолавки.
- Разбирается, милая, и не только в электричестве…- стали нахваливать его старухи.
Из всего, чем занимается он, помогая землякам, самое печальное – копать очередную могилу. В городе, когда в суете улиц видишь похоронную процессию, то мысль о бренном, кольнувшая сердце, обжигает на минуту-две и в суете быстро забываешь о человеческом горе, а в Николаевке, где каждого знаешь много лет и с каждым делил печали-радости, уход человека в мир иной – заноза в душе, боль от которой не проходит несколько дней.
В этом году Михаилу Лайкову в конце января исполнилось пятьдесят пять. В 1977-ом он в соседнем селе, в Лотаках, окончил среднюю школу. Служил в армии, работал на шинном и сахарном заводах в Днепропетровской и Полтавской областях. Когда в 1986 году решил поступать в Литинститут, то на творческий конкурс отправил по почте поэму «Усталость узнавания». Во время учебы занимался в семинаре, который вел Александр Михайлов, и посещал семинар Сергея Есина. Первая его студенческая публикация – рассказ «Когда возвращаюсь домой», увидевший свет в «Литературной газете». Об этом есть несколько строк в «Дневнике» Сергея Есина: « 28 ноября, среда. Сегодня «ЛГ» опубликовала рассказ Миши Лайкова, тот самый, который я разбирал на семинаре.» А потом последовали и другие публикации - в «Литературной России», журналах «Советская литература», «Лепта», «Грани», «Ост» (Германия), «Москва». В 1995-1997 годы Михаил работал заместителем главного редактора газеты «Очарованный странник».
Лайков – автор стихов, рассказов, статей, повести «Праздники», романов «Возвращение в дождь» и «Успеть проститься», исторического расследования «Дом последнего дня».
«Дом последнего дня» в Николаевке – дом его родителей, пятистенок с тремя большими комнатами, окна которого смотрят на улицу и на просторный двор, где под яблонями на колышках расставлены ульи. Половину кухни занимает печь, на ее лежанке, застланной домотканным половиком, долгими зимними вечерами любят погреть бока хозяин и такса Чита.
В другой комнате – его рабочий кабинет. У окна стоит журнальный столик с радиоприемником, книгами и исписанными мелким почерком листами бумаги. Книжная стенка, сделанная им самим, - до самого потолка. На ее полках теснятся разных форматов и лет издания, которые он собирал всю жизнь. Художественная литература, критика, книги по философии, по истории, по географии… Телевизор он смотрит редко, и в основном программы новостей.
- И сейчас я жалею, что не купил в Москве, когда учился в Литинституте, прекрасные альбомы о китайских художниках. Стоили они по сорок пять рублей каждый. Это были большие деньги по тому времени, что меня и остановило, так как требовалось еще и на что-то жить. Столько времени прошло, а сожаление не утратилось,- заметил Михаил, когда зашел разговор о домашней библиотеке.
Михаил выращивает кроликов, чтобы в доме было постоянно свежее мясо. Летом для них он, готовясь к зиме, заготавливает сено, запасается зерном и на «десерт» им - яблоками, которых полным-полно в дичающих садах Николаевки.
После чая Лайков отправился кормить кроликов, да и собаки заждались теплого кулеша, а я решил пройтись. Тропинка привела меня к сараю, с крыши которого за мной равнодушно наблюдал кот. Возле дома, на скамейке у палисадника, были выставлены ведра, на частоколе забора поблескивали стеклянные двухлитровые банки. На дверях дома висел замок, так что побеседовать с хозяином или хозяйкой не довелось.
По пути мне встретился усохший на корню вяз, а по другую сторону тропинки – сарай с прогнившей крышей, чуть дальше – дом без окон и дверей. От его крыши остались только стропила, которые похожи на скелет обглоданного вороньем животного. Когда шагнул за порог, то в лицо пахнуло плесенью. В доме кем-то разобраны пол и потолок, «кобыла» печки обвалилась, разбросаны поношенная одежда и обувь, сито, прялка, чашки и тарелки. На столе в беспорядке лежат квитанции за уплату электричества, пенсионное удостоверение, другие бумаги, пожелтевшие от времени фотографии, две книги – В.Баранникова и И. Боровицкой «Русский язык в картинках» и А.Менькова «Когда часов не наблюдают…»
Такая картина – пустоты на месте окон и дверей, прогнившие крыши домов и сараев, растасканные по бревнышку или рухнувшие стены – стала обычной для Николаевки, потому что хозяева или уехали, спасаясь от радиации, или умерли. Увидел я и построенный когда-то из красного кирпича дом, от которого остались лишь две стены, а две другие превратились в крошево. А ведь строился он навеки! Но Чернобыль беспощаден ко всему. Только стены остались и от восьмилетней школы, а там, где когда-то за партами сидели ученики, буйствует самосей.
За мостиком через реку Дороговша довелось, присев на скамейку возле дома, побеседовать с Дмитрием Васильевичем Давыденко и его женой Анной Ивановной. Им под семьдесят, они родились и всю жизнь проработали в Николаевке. Он - трактористом, она – дояркой. Сын Володя живет на Брянщине, в Жуковском районе, другой сын, Сергей,- в Гомеле, а дочка Люба - в Краснопольском районе Могилевской области.
Дмитрий Васильевич и Анна Ивановна иной жизни без Николаевки и не мыслят. Все здесь им родное и привычное, переезжать к детям, пока позволяет здоровье, не думают. Одно неудобство – сильный сигнал «Белтелекома» глушит «Ростелеком», так что любой телефонный звонок влетает в рублики, поэтому мобильной связью не пользуются.


Автор очерка Александр Хандожко с другом - Михаилом Лайоквым

При таком положении дел городские жители завалили бы все инстанции жалобами, а в Николаевке безропотно довольствуются тем, что есть. Автобус ходит, автолавка приезжает, газеты и пенсии доставляют – и слава Богу! Потому что это их Родина! Из-под пера Михаила Лайкова на бумагу вылилось такое признание: «Как отрадно возвращение домой! Особенно в осенний, промозглый или в зимний, морозный день. Приезжаешь, растапливаешь печку, завариваешь чай и долго потом сидишь перед печкой, глядишь на огонь. Как сладостно это чувство дома! И нигде больше оно с такой силой не овладевает мной, как только здесь, в Селище, где мой старый дом. Хотя я живал-поживал во многих городах и весях, но мой дом всегда был здесь. Сюда я возвращался постоянно. А в последние годы если и уезжаю отсюда, то лишь на короткое время. Нет нигде в другом месте вот этой вечерней звезды над лесом, которая первая появляется на небе, на которую я люблю глядеть с крыльца дома. Нет нигде такого запаха весенней земли, какой бывает только здесь, нет таких закатов, такого высокого неба, такой тишины...
Но пока что не погас еще последний огонь в последнем очаге Селища. И дом здесь - как Божья милость, дарование минут тишины и раздумий. Зажигаешь огонь в печи, глядишь в огонь, вспоминаешь: что это было с нами - тогда и сейчас?»
…В два часа дня приезжает из Красной Горы рейсовый автобус, пора возвращаться в райцентр. Перед дорогой снова пьем чай с вареньем. Кгода уходил, то Рыжик, миролюбиво уже облаяв, Как бы озадачился тем, что зачем уезжаю, когда в Николаевке так хорошо. Лайков и Чита меня провожают до места прибытия автобуса. Минут десять ожидания – и вот автобус появляется…
2015 г.
А.Хандожко,
Красногорский район,
Брянская область.
шарф

Мой дед

Дед - Петр Семенович Козлачков. Родился в 1905 в деревне Новоберезовское Сасовского района (уезда) Рязанской губернии. В Красную Армию призвался из деревни в 1927 году (на первом фото сидит), специальность - командир пулеметного расчета. Потом семью раскулачили, дед подался в город плотничать, в 39-м призвали на Финскую уже из города, потом Отечественная, вернулся домой уже после Японской войны. Воевал в саперных частях. Наградами не дорожил, я их мальчишкой все растерял. На втором снимке он перед войной, на третьем - в начале 60-х уже со мной на руках.





шарф

Немецкий военный историк о Путине, русской армии, США и политике Германии

Отличная вдохновенная речь немецкого историка и отточенные аргументы. Все-таки довольно уже значительный слой немецкой интеллектуальной элиты призывает Меркель опомниться, а немцев не слушать пропаганду (или кто-то думает, что в Германии нет пропаганды?:))

шарф

В итальянском городе Монца появилась площадь Мучеников Одессы

Власти коммуны Чериано Лагетто, относящейся к итальянскому городу Монца (Ломбардия), назвали одну из городских площадей в честь жертв фашистских оккупантов и майской бойни.
Об этом сообщает официальный сайт коммуны 2 января 2015-го года.
Такое решение принято в связи с желанием местных властей почтить память жертв массовых казней евреев в 1941 году, а также, в память о, цитируем, «недавнем эпизоде, когда в черноморском городе были убиты несколько десятков безоружных пророссийских демонстрантов, которые укрылись во Дворце профсоюзов, чтобы избежать столкновения со сторонниками самопровозглашёной киевской власти».

piazzetta

Молодцы итальяшки!! Удивляет, что вот итальянцы, находящиеся где-то далеко, а очень правильно понимают суть происходящего на Украине и бывшего в Одессе. А укры никак не воспрянут ото сна и осатанения...

Если че, вот ссылка на оригинал: http://www.ceriano-laghetto.org/News_ed_Eventi/Notizia.asp?cod=2176
шарф

Чувство города, пустыря и бурьяна...

Предложили тут вести колонку в газете "Авиаград" моего родного города Жуковский. Сие обстоятельство меня очень греет, родина-таки.. Вот первый эссей про городское пространство и его сообразность размеру и разуму человеков. А также последствия несообразности... Подзаголовки, правда, примкнули в редакции без спросу... они не мои, а все остальное аутентично. Сочинение называется "Чувство города"

Что же дает нам это ощущение родства и уюта в нашем центре в отличие от «чувства муравейника» и тревоги, которое подспудно возникает у жителя современных микрорайонов? Ответ на этот вопрос столь же прост, сколь и древен: соразмерность человеку не только строения, но и окружающего его пространства для жизни – улицы, бульвара, двора и сквера... Последний не должен быть чередованием кустов и бурьяна, а дом не должен давить своей громадой, а возле дома должно быть место для тротуара, для кафе и магазина. Это еще античная идея: человек – мера всех вещей. Ее можно понимать и философически, но древние понимали ее зачастую чисто геометрически: строение должно воспроизводить пропорции и соотношения человеческого тела. Человек – источник зримой гармонии. Отсюда то невероятное и иной раз малопонятное современному человеку стремление древних архитекторов скрупулезно вписывать человеческие пропорции в ордера архитектуры, в соотношения капителей и колонн. После некоторого замирания длинной в Средние века, когда от дома, в основном, требовалась прочность и защищенность, эта идея вновь ожила в эпоху Возрождения, откуда и проистекают ставшие привычными представления о городском доме: 4 – 5 этажей, на первом – магазины и кафе, двор – приватное пространство. В этом, кстати, и смысл знаменитого рисунка Леонардо – «Витрувианский человек», определяющего гармоничное соотношение частей тела к целому в мужской фигуре (именно она источник гармонии); как один из самых значительных символов европейской культуры он изображен на монете в 1 евро итальянской чеканки.

жук1
арка2
дом2
шарф

"Хохлоед" Достоевский о майдане

Удивительное прозрение Достоевского. Поневоле поверишь в его пророческий дар. Текст, вроде, грустный, но читается нынче с постоянным смешком, типа анекдота. Еще где-то что-то подобное о "братьях-славянах" я некогда читал у Константина Леонтьева... Сам я взял это у Александра Кабанова, поэта alexandr_k,а он еще у кого-то, а тот у Достоевского.

Щас мне разъяснят доступно, как Достоевский ошибался и, что вообще он средненький, завалящий писатель, годный лишь, чтоб служить сценарием для извращений великого режиссера МХАТА Константина Богомолова :))

0002-002-Fjodor-Mikhajlovich-Dostoevskij (1)


Дневник писателя. Сентябрь - декабрь 1877 года:

"... по внутреннему убеждению моему, самому полному и непреодолимому - не будет у России, и никогда еще не было, таких ненавистников, завистников, клеветников и даже явных врагов, как все эти славянские племена, чуть только их Россия освободит, а Европа согласится признать их освобожденными! И пусть не возражают мне, не оспаривают, не кричат на меня, что я преувеличиваю и что я ненавистник славян! Я, напротив, очень люблю славян, но я и защищаться не буду, потому что знаю, что всё точно так именно сбудется, как я говорю, и не по низкому, неблагодарному, будто бы, характеру славян, совсем нет, - у них характер в этом смысле как у всех, - а именно потому, что такие вещи на свете иначе и происходить не могут. Начнут же они, по освобождении, свою новую жизнь, повторяю, именно с того, что выпросят себе у Европы, у Англии и Германии, например, ручательство и покровительство их свободе, и хоть в концерте европейских держав будет и Россия, но они именно в защиту от России это и сделают. Начнут они непременно с того, что внутри себя, если не прямо вслух, объявят себе и убедят себя в том, что России они не обязаны ни малейшею благодарностью, напротив, что от властолюбия России они едва спаслись при заключении мира вмешательством европейского концерта, а не вмешайся Европа, так Россия проглотила бы их тотчас же, "имея в виду расширение границ и основание великой Всеславянской империи на порабощении славян жадному, хитрому и варварскому великорусскому племени". Может быть, целое столетие, или еще более, они будут беспрерывно трепетать за свою свободу и бояться властолюбия России; они будут заискивать перед европейскими государствами, будут клеветать на Россию, сплетничать на нее и интриговать против нее. О, я не говорю про отдельные лица: будут такие, которые поймут, что значила, значит и будет значить Россия для них всегда. Но люди эти, особенно вначале, явятся в таком жалком меньшинстве, что будут подвергаться насмешкам, ненависти и даже политическому гонению. Особенно приятно будет для освобожденных славян высказывать и трубить на весь свет, что они племена образованные, способные к самой высшей европейской культуре, тогда как Россия - страна варварская, мрачный северный колосс, даже не чистой славянской крови, гонитель и ненавистник европейской цивилизации. У них, конечно, явятся, с самого начала, конституционное управление, парламенты, ответственные министры, ораторы, речи. Их будет это чрезвычайно утешать и восхищать. Они будут в упоении, читая о себе в парижских и в лондонских газетах телеграммы, извещающие весь мир, что после долгой парламентской бури пало наконец министерство в (...страну по вкусу...) и составилось новое из либерального большинства и что какой-нибудь ихний (...фамилию по вкусу...) согласился наконец принять портфель президента совета министров. России надо серьезно приготовиться к тому, что все эти освобожденные славяне с упоением ринутся в Европу, до потери личности своей заразятся европейскими формами, политическими и социальными, и таким образом должны будут пережить целый и длинный период европеизма прежде, чем постигнуть хоть что-нибудь в своем славянском значении и в своем особом славянском призвании в среде человечества. Между собой эти землицы будут вечно ссориться, вечно друг другу завидовать и друг против друга интриговать. Разумеется, в минуту какой-нибудь серьезной беды они все непременно обратятся к России за помощью. Как ни будут они ненавистничать, сплетничать и клеветать на нас Европе, заигрывая с нею и уверяя ее в любви, но чувствовать-то они всегда будут инстинктивно (конечно, в минуту беды, а не раньше), что Европа естественный враг их единству, была им и всегда останется, а что если они существуют на свете, то, конечно, потому, что стоит огромный магнит - Россия, которая, неодолимо притягивая их всех к себе, тем сдерживает их целость и единство...".
шарф

Вложиться в задницу и в грудь (моя любимая тема :)))

Моя старинная подружка и бывшая коллега Наташа путешествует с ноутом по миру, поскольку работать может на ходу и на расстоянии.  Теперь вот сидит в Колумбии, завела там друзей, а работает для одного рекламного агенства в Москве.  Иногда очень интересно рассказывает мне про тамошнюю жизнь в скайпе, соблазняет пребыванием на острове с пальмами, где жизнь страшно дешева и есть интернет (я уже хочу), а вот она решилась записать кое-какие впечатления у себя в ЖЖ.

Оригинал взят у non_wine в Хорошей попы должно быть много
Колумбия. Медельин. Не могу настроиться на культурное созерцание города - отвлекают женские задницы. Они такие выдающиеся, что даже на третьей неделе пребывания здесь не перестаю удивляться чудесам природы: такую пропорциональность не увидишь даже на карикатурах. Попы настолько большие, круглые и выпирающие, что, кажется, колумбийки могли бы носить рюкзаки без бретелек.
Большая попа - жизненная необходимость в Колумбии. И не только для того, чтобы вписаться в коллектив, но и иметь возможность купить одежду. Европейка может не рассчитывать здесь на покупку джинс, потому что все модели даже мировых брендов будут с "латино-американским акцентом" - двумя изрядными мешками сзади для упаковки своей драгоценности.
На днях решила поинтересоваться, сколько же надо есть и как сидеть, чтобы отрастить ТАКИЕ ягодицы. Ответ меня поразил: даже латино-американки получают такую попу в кабинете пластического хирурга. Колумбия - вторая после Бразилии страна в мире, помешанная на пластических операциях. Добавить/убавить стоит так дешево, что это может позволить себе даже официантка кафе. Укорачивают носы (четверть баб похожи на Майкла Джексона), увеличивают грудь, попы, уменьшают животы (тут жировой пояс называется "бананом" - понятно, что является причиной, да?), накачивают губы, колют в морщины ботокс. И все это начинают делать, как только появляются вторичные половые признаки. По оценкам специалистов, лет через пять вся эта красота по законам гравитации куда-то там рухнет, и знойность понизит свой градус.
Конечно, все это меня не могло не обрадовать - уж очень много здесь красивых баб, что невероятно усиливает конкуренцию. Буду как в японской пословице, ждать пусть не у реки, а в спортзале, когда "проплывет труп врага".

Вот видео с попой еще не самых выдающихся размеров и окружностей:


шарф

Российская империя Парфенова, - пробило :)

Посматриваю за обедами сериал Российская Империя Парфенова - документальный, исторический. Вот описание из Вики: http://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%A0%D0%BE%D1%81%D1%81%D0%B8%D0%B9%D1%81%D0%BA%D0%B0%D1%8F_%D0%B8%D0%BC%D0%BF%D0%B5%D1%80%D0%B8%D1%8F._%D0%9F%D1%80%D0%BE%D0%B5%D0%BA%D1%82_%D0%9B%D0%B5%D0%BE%D0%BD%D0%B8%D0%B4%D0%B0_%D0%9F%D0%B0%D1%80%D1%84%D1%91%D0%BD%D0%BE%D0%B2%D0%B0 

С интересом посматриваю - для повторения родной истории, которую никогда не лишне немного повторить. Когда он шел по телику в России - смотрел лишь урывками. Подвергать его какой-то критике мне не по уму. Мне нравится Парфенов-журналист, "подача материала"  - главное журналистическое дело здесь на высоком уровне.  Это делает его телевизионные работы запоминающимися - хоть пару деталей ярких да вспомнишь.  Правда в довольно длинной перспективе этого сериала этот его основной приемчик - все показать в натуре и в сравнении  (сам по себе оч хороший) немого становится однообразным, предсказуемым. Уже понятно заранее: если река -  щас в лодке поплывет, если печка - щас сварит что-то, огород - вскопает, снеговика сам слепит, корову подоит... И еще в некоторых выводах-умозаключениях чувствуется  некая поверхностность выпускника журфака с легким перекосам в либерализм, понятый по-русски.

Но некоторые места... прям скупую мужскую слезу гордости за родину вышибают. Я, правда, смотрю все время за едой со злоупотреблением спиртными напитками, что только усиливает слезоточивость:)), - но все же. Обычно это происходит тогда, когда он рассказывает либо о совсем простых людях, либо истории о каких-то бескорыстных жизнях, посвященных идее служения отечеству (идея,кстати, не очевидная :))

Про русскую музыку и русское искусство хорошо очень.

Вот очередной раз меня прохватило в первой серии про Александра II и не многочисленные перипетии войн и политики, а рассказ о двух талантливых братанах конца 19-го века из города Череповца. Это, кстати, родина самого Парфенова, так что братанов этих он пристроил в свой сериал по блату, что в моем представлении достоинство. Замечательная пристрастность. Понятно, что конкуренция была, людей в России много талантливых. 

Это братья Верещагины. Оба окончили морской корпус, но служить не стали. Один стал знаменитым художником - Василий. ОН, кстати, самый антивоенный русский военный художник. И по собственному влечению не вылезал из "горячих точек", ан Японской и погиб, утонул вместе с броненосцем Петропавловск.

Но еще больше поразила меня деятельность другого брата - Николая. Это от него пошли и пошехонские сыры и вологодское масло. Ну то есть и рецепт составил и производство наладил и на научную основу все поставил и даже законы какие-то маслоохранительные пробил. На начало бизнеса занял у брата-живописца 2 тыщи рублей. В деле помогал ему сам Менделев - исследованиями, вместе в Вологде коров доили. Наладил экспорт в Европу. 

И результат еще при жизни: экспорт масла приносил России больше денег, чем продажа золота.
Вот здесь можно глянуть в сети именно эту серию, ну и ссылки на другие:
http://statehistory.ru/1096/Aleksandr-II--Rossiyskaya-imperiya--Proekta-Leonida-Parfyenova-online/