Category: литература

шарф

Ирландские очерки. Архитектура, музыка и запах старых библиотек

Вот очередная порция про Ирландию на портале "Контекст".
Экскурсовод не по призванию. Скучен ли Дублин? Георгианская архитектура и для чего служат яркие двери. Уличная музыка и музыка в пабах. Тринити-колледж и его старая библиотека. Спрей для повышения умственности... Келлская книга и Кельтская арфа.

Ежели в городе главное это звук - крики чаек, то в знаменитой Старой библиотеке Тринити колледжа (колледжа Святой Троицы, самого известного университета Ирландии, где учились и Свифт, и Уайльд, и Беккет) главное - это запах старинной библиотеки, где страницы и переплеты книг выполнены из телячьей кожи (на одну книгу Келлс ушло целое стадо - свыше 200 коров), да плюс еще "пыль веков" на корешках, и стеллажи из какого-нибудь черного дуба, которому тоже лет 500. Если сюда завести человека с завязанными глазами, даже того, у которого дома ни одной книжки отродясь не бывало, кроме как про аквариумных рыбок, он все равно сразу поймет – это запах библиотеки, причем, именно старинной. Современные так давно уже не пахнут. Кроме всех вышеперечисленных запахов в нем, возможно, присутствует еще некий концентрированный запах "мудрости веков" (это не то же самое, что "пыль веков"), умственных усилий гениев человечества (бюсты особенно пахучих выставлены в проходах) и наверняка еще сохранился запах суровых ирландских средневековых монастырей, где они переписывались. Честно говоря, я никогда и нигде не слышал такого запаха. Причем, у меня завсегда фоновый полунасморк, часть обоняния отсутствует, – а тут вдруг пробило!

На фото: Старая библиотека Тринити колледжа (и моя худощавая спина на переднем почти плане), книжные полки, иллюстрация из Келлской книги, дублинские двери...








шарф

Ирландские очерки. Путем Блума через пабы

Новая порция ирланских очерков на портале "Контекст"
Здесь - поиск дома, откуда поутру 16 июня вышел герой романа "Улисс", попытка ужина, вообще о кухне и даже немного об еротике...

16 июня 1904 года происходят все события в романе, а дату эту взял Джойс в память о том дне, когда его будущая жена Нора Барнакл (прообраз жены Блума – Молли в романе), горничная одного из дублинских отелей, пришла к нему на свидание и моментально "дала". На Джойса это произвело такое сильное впечатление, что он все вымышленные события романа поместил впоследствии именно в этот день, своего рода, памятник первому эротическому свиданию. Впрочем, Нора, скорей, "недодала", вполне возможно, сознательно поступив таким образом, защищаясь от возможного напора Джойса, чреватого последствиями. Вполне также возможно, что это довольно распространенный прием сексуальной "техники безопасности", к которому прибегали многие девушки в той же Ирландии (и за ее пределами) в эпоху, когда контрацептивы еще не продавались в автоматах в каждом туалете или хотя бы в аптеке (а во времена Джойса они в Ирландии и вообще были запрещены). А вот как этот важный момент в своей жизни, а затем и в истории мировой литературы описывает сам Джойс в позднейшем письме к Норе (цитирую по книге С. Хоружего "Улисс в русском зеркале"): "Ведь это ты, бесстыдница, вредная девчонка, сама первая пошла на все. Не я начал первый трогать тебя тогда в Рингсенде. Это ты скользнула рукой мне в брюки ниже все ниже потом отвела тихонько рубашку дотронулась до моего кола щекочущими длинными пальцами и постепенно взяла в руку целиком, он был толстый, твердый, и начала не торопясь действовать пока я не кончил тебе сквозь пальцы, и все это время глядела на меня, наклонясь, невинным и безмятежным взглядом".



Самый старый дублинский паб, в котором так и не удалось поесть


Традиционный ирландский молочно-рыбный суп
шарф

Ирландские очерки. Литература, Гиннес и всепобеждающая хореография

Продолжаю публикацию уже полностью готовых "Ирландских очерков", которая начата в предыдущем посте моего блога главой о путешествии в музей Джойса в Башне Мартелло, где начинается знаменитый роман... Очерки публикуются на портале "Контекст" и здесь в ЖЖ будут появляться по мере опубликования на портале небольшими главами. Хронологически и логически этот очерк первый...

Ирландский танец – однообразен и могуч. Под зажигательную, хоть и несколько монотонную, повторяющуюся музычку большим и плотным строем семенят и слегка подскакивают (это два главных приема плюс еще степ) толстоногие и крепкозадые ирландские девки в очень коротких юбках, иной раз задирают ноги довольно высоко, чуть ни как в варьете – так, что у всех видны черные трусы, впрочем, их и так хорошо видно буквально при каждом подпрыге – и ног не надо особо задирать, поскольку юбки обычно весьма коротки и постоянно трепыхаются на мощных округлостях. Ирландский балет - самый крепконогий и мясистый балет в мире, куда крепче и мясистее армянского, вошедшего в поговорки. Ирландцы вообще народ мощный и приземистый, и балет у них такой же, да туда еще и отбирают, наверное, девок повыше, а если посмотреть "художественную самодеятельность" из ирландских танцев на ее родине, то так, наверное, может выглядеть еще и выступление хореографического кружка для жен подводников Севморфлота. Предполагаю, что именно этим ирландский танец и захватил человечество – своей крепконогозадостью, ведь тогда – в 90-е, в моде были повсеместно девки субтильные, с ножками-макаронинами, отчего нормальные женщины выли от досады и недостижимости идеала. А тут свое, понятное, естественных размеров и округлостей, что, на самом деле, и соответствует вкусам большинства мужчин, хоть они этого зачастую и стесняются под давлением навязанных стереотипов. Так что – ирландский танец – это мгновенно произошедший выплеск коллективного мужского бессознательного (да и женского тоже): родное и мясистое, да еще и резво подпрыгивает.


Самый крепконогозадый балет в мире
шарф

К 100-летию поэта фронтовика Бориса Слуцкого

Товарищ мой - поэт и публицист Андрей Дмитриев написал статейку о Слуцком и о проекции его творчества на современную Украину, они земляки...

Один разумный публицист, эмигрировавший из послемайданного Харькова, любит повторять: «Не сделаешь ты — это сделает противная сторона, но с обратным знаком». Так и вышло. Сколько говорили, писали, что в Харькове должна быть улица Слуцкого, что нужен памятник Слуцкому, что хорошо бы муниципальным властям учредить международный фестиваль имени Слуцкого… Но до майдана все эти инициативы воспринимались так, как если бы с ними обратились к Паниковскому и Балаганову. А после майдана пришло время дегенератов и блондинок, переименовывавших улицу Красного Летчика в улицу Шевелева – третьесортного филолога, добросовестного коллаборациониста и старательного пропагандона времен фашистской оккупации Харькова.

Однако, почему же светлолицая образованщина не смогла приспособить Бориса Слуцкого под нужды «революции гидности» и ее выдвиженцев? Во-первых, скудоумие и пробелы в образовании. Во-вторых, те образованцы, которые всё же перескочили через «во-первых», вполне догадываются, что стихотворение Слуцкого «Как убивали мою бабку…» посрамляет всю идеологическую нацистскую работу вятровичей и прочих фальсификаторов истории.

шарф

Немедикаментозная кома...

Некоторым показалось, что писатель Дмитрий Быков вышел из комы (в том числе и ему самому), и многие же возрадовались… Но радость оказалась явно преждевременной, поскольку проверка функционирования мозга показала, что он впал в еще большую кому, и этот субурно-белибердистский текст на тему родина-уродина, и ее вообще нет, а есть только какой-то Лосев за бугром (да и того оказывается уже нет)… свидетельствует об еще более глубоком коматозном состоянии, чем прежде...

Можно предположить, что его слишком рано вывели из медикаментозной комы и тут-то началась настоящая, непреходящая... Может, опять в медикаментозную для окончательного выздоровления?
Я имею вот это: http://ruspioner.ru/honest/m/single/6221?fbclid=IwAR1qBolRVtuhPzaOovGLOnVMZBBzHe1j-AYq-KlgkGudn2V5WH15Sjj70kk
шарф

Ночной портье-2 (святочный рассказ)

Встречал-провожал московских знакомых, приехавших посмотреть на западное Рождество, дожидался их в вестибюле небольшой гостинички в центре Кельна. Пока ждал, разговорился с портье, точнее, это он со мной разговорился...
Немолодой, любезный, разговорчивый кельнский гей. Что гей, понял не сразу, но догадка мелькнула: высокий, худой, антураж подчеркнуто художественно-богемный - длинный замотанный вокруг шеи шарф (явно мешает работать за стойкой, да и не холодно, но - назло врагам!), длинные, почти до плеч еще кудрявые волосы, протяжные интонации... Но мало ли - Кельн город художников, артистов и вообще интеллигенции и даже богемы, здесь многие как бы «слега не в себе» – "свободные художники", мог и не геем оказаться... Человека с такой подчеркнуто артистической внешностью ожидаешь встретить где-нибудь в галерее на выставке модных художников, а вовсе не за стойкой третьеразрядного отеля...
Он почему-то ко мне быстро расположился и быстро выложил биографию: ему 65, учился в Кельнском универе в 70-е - самое золотое время для этого заведения, где было много ярких профессоров, изучал литературу и философию (словом, наш человек), а потом еще учился или стажировался где-то в американском университете, я не понял в каком, и тут же он обругал американскую систему образования (совсем уж наш)...

Та самая гостиница "Три короля"
Collapse )
За американцев я даже вступился, сказал, что есть знаменитые университеты, по рейтингам первые в мире, назвал их... Он сказал - да, да, всё верно, но это всё естественные науки, а в гуманитарной сфере полные балбесы - и в университетах и шире - народ вообще ничего не знает, и даже в университетах только очень узкие специалисты... Вот вы что изучали? Литературу. Где? В Москве. В университете? Нет, в литературном институте, есть у нас такой, где изучают разную литературу, да еще и писать учат... (Про первое свое образование рассказывать не стал, чутье подсказывало, что он не был бы столь любезен...) Вы писатель? Нет, скорей, журналист, работал в газетах... О, прекрасно, мы, стало быть, коллеги, Вы тогда поймете... Вот представьте, разгорячился портье, разговаривал я с одним американским доцентом, специалистом по французской литературе и 19 веку, Бальзак там, Гюго и прочее... И вот я ему говорю, Дьёрдь Лукач, говорю, о Бальзаке писал трам-пам-пам парамм (я уже забыл, что там цитировал по памяти портье), Дьердь Лукач, понимаете?
Портье слегка исподлобья посмотрел на меня... Это был хоть и не прямой вопрос, то есть оставалась возможность для вежливого виража без признаний в несостоятельности, но явно носил тестовый характер... Назвался гуманитарием, почти что шрифтштеллером, смеялся над американцами — полезай в кузов – а знаешь ли кто такой Лукач?
Как ни странно, я как раз помнил, кто такой Лукач, сам не знаю по какой случайности: "О, йа-йя, знаю, это такой венгерский философ-марксист, писал тоже о литературе и о романе что-то...", – сказал я портье. Правда, это было единственное, что я помнил о Лукаче... Позже припомнил, что в институте что-то там такое читал про теорию романа в период беспощадного загруза в себя всего подряд, но что именно – уже ничего, конечно, не вспомнить, особенно в разговоре с простым немецким портье...
Но ничё се у них портье готовят капитально для встречи интуриста, Дьёрдя Лукача наизусть цитируют, наверное спецкурс какой-то был в Кельнском университете для портье - по неомарксизму и Бальзаку... Хорошо еще, что наша польская уборщица до сих пор не пыталась меня экзаменовать в польской философии и литературе...
Портье прям блаженно засиял, когда я подтвердил знание Лукача, как-будто это не меня экзаменовали, а его самого и ещё более ко мне расположился...
И вот вы представляете, затараторил он уже очень быстро, так что я даже не всё успевал понимать, – специалист по французской литературе не знает кто такой Дьёрдь Лукач!! Ну, как это может быть!?
И я тоже искренне приужахнулся – действительно, дебилы американские, Лукача и не знать! Хотел было тут же закрепить успех в глазах ночного портье-интеллектуала (это был именно ночной портье, только заступил до утра) и попытался вспомнить имя одного популярного современного немецкого философа, которого я внатуре сравнительно недавно читал и даже что-то помнил, отчего портье должен был бы просто упасть под стойку... Но прием гостей длился уже второй день, и расслабленный глинтвейном и коньяком мой мозг никак не мог подсказать нужной фамилии - Свотер, Смотер, Спотер... Слоттердайк Петер - вспомнил я наконец, но правда только дома, когда уже хорошенько отдохнул и заглянул в стоящую на полке книгу, а то бы точно валяться немцу под гостиничной стойкой. Он-то, поди, про Хомякова и Розанова и слыхом не слыхивал... Вот бы я тогда сверху-то, перегнувшись через стойку, его и проэкзаменовал, а потом бы еще и плюнул — тфу на вас! Ничему хорошему в ваших университетах не учат, ежли вы Хомякова с Розановым не знаете, у нас их каждый слесарь читал... Эх, как все-таки удачно, что я хоть и в таком по-праздничному рассредоточенном состоянии, но все же вспомнил кто такой Дьёрдь Лукач!
Немец же продолжал свой насыщенный философско-литературный монолог на повышенной скорости, и я уже, признаться, не все понимал, а перебивать не решался, мало ли еще чего-нибудь спросит, и в результате разочаруется и в нашем образовании... Кое-какие ясные фрагменты я выхватывал из его речи: в начале семидесятых он вышел из Церкви - "это не для меня" Только тут я окончательно понял, что он гей, соединив в уме всё увиденное и услышанное: манеру одеваться, протяжные, немного женственные интонации, страсть к неомарксизму и, наконец, выход из католической церкви... В Германии это формализованное деяние - нужно заявить в налоговые органы, что ты больше не хочешь быть членом церкви и платить церковный налог. Так поступает немало людей, но чаще по-тихому, из скаредности например, а вот как раз люди лево-зелёного склада и убеждений довольно часто это демонстрируют и даже подчеркивают. Ну, и - не все лево-зеленые геи, но все геи - лево-зеленые, как-то так... Вот такой у меня был приступ "дедуктивного озарения"...
И ещё - от него просто на расстоянии несло одиночеством, что довольно часто бывает с пожилыми геями, оттого-то такая почти навязчивая откровенность у гостиничной стойки с иностранцем... Помню всего два коротких периода в жизни, когда я себя вел подобным образом - вязался с задушевными разговорами ко всякому встречному-поперечному и пару раз был так грубо отшит, что и по сию пору меня кривит при воспоминаниях. Первый - после окончания училища - выйдя из-за училищного забора к девушкам в легких платьях и другим людям, одетым не по форме... И второй раз - после Афгана - по той же причине, только еще с большей, почти болезненной страстью клеился ко всем подряд с ненужными им разговорами, и не понимал, почему они от меня почти шарахаются или, по меньшей мере, равнодушны к моим излияниям. Все последующую жизнь я, скорей, избегал пустого общения...
Трудно было представить, что у него есть семья, что его кто-то ждет, и что он зарабатывает этими ночными дежурствами деньги ещё на кого-то, кроме себя... Иначе бы он здесь не работал. Я не знаю сколько платят в таких гостиницах ночным портье, но думаю, что очень мало. Это ведь обычная подработка для студентов с английским, перехватить денег на пару дней на еду, да еще и в гостинице накормят... При этом еще одна деталь из увиденного показала мне, что всё примерно так, как я и предполагал. Кто-то из постояльцев хотел расплатиться картой, а портье, беспомощно улыбаясь, сказал, что он мог бы выписать счёт, если бы ему заплатили наличными, но с карточным аппаратом он обращаться не умеет, и постояльцу придётся дождаться утра, когда придёт молодой коллега, вот он умеет... Типичный гуманитарий, сейчас ведь уже каждый второй бомж попрошайничает с таким аппаратом... Это значит, что его-то и в приличную гостиницу не взяли бы на работу, там нужны люди попроворнее, пошустрее, способные освоить аппарат для расплаты картой, по меньшей мере, и не клеиться к жильцам с лекциями по литературе...
Воот - одиночество воина, вернувшегося с войны в мирный город, где ничего о ней не знают, сравнимо лишь с одиночеством пожилого гея, которого никто не ждет, - подумалась мне немного парадоксальная, но позабавившая меня мысль...
В Германии людей, окончивших курс университета и не нашедших постоянную работу называют «академиками». И так может продолжаться всю жизнь – перебиваться с хлеба на квас случайными заработками. Это очень характерно для Кельна — университетского города с традициями и большим количеством «академической богемы"... Из них чуть ни наполовину состоят кельнские таксисты, и процентов на 95 – сертифицированный отряд кельнских гидов, причём половина из них с докторскими степенями, а многие говорят на 3-х, 4-х, даже 5-ти языках (на 4-х, например, свободно говорит моя жена - типичная кельнская "академичка"), плюс всевозможные негосударственные преподаватели всего на свете, руководители кружков умелые и неумелые руки, переводчики, нештатные журналисты, вольные эксперты и консультанты в таких важных вопросах как влияние философии Кьеркегора на уровень воды в Рейне и проч и проч... Словом, тот интеллектуальный туман, из которого в том числе состоит социум всех крупных городов с университетами во всей Европе и у нас тоже, и который ежли разогнать пропеллером, мгновенно исчезнет и культура... В этом смысле мы с ним конечно — полные коллеги, это он сразу, наверное, и понял – прямо «по роже», несмотря на разные национальности и прочие разности... Отсюда и такая доверительность... «Академики» часто работают «на интеллектуальном подхвате» до глубокой старости, в любом случае пенсия очень маленькая, именно поэтому необходимо подрабатывать где только можно, хоть бы и ночным портье. Так что уборщица с высшим образованием это вовсе не исключительно российское явление...
Словом, когда из лифта вышли мои друзья, они с удивлением увидели, что мы с портье практически обнимаемся (заранее радуюсь шуткам на эту тему от суровых русских мужчин с университетом и без), во всяком случае, оживленно и дружелюбно болтаем...
Когда прощались, портье широко улыбаясь вослед, отчетливо сказал "Дьёрдь Лукач" и послал нечто вроде воздушного поцелуя, видимо, реально впечатлился...
- Что такое он тебе сказал? - спросили меня друзья, когда мы вышли.
- Дьёрдь Лукач, - повторил я, тоже улыбаясь, - кстати, знаете кто такой?
- Лукаш, Лукас? - переспросили друзья.
Оба моих гостя уверенно вспомнили кто такой президент Лукашенко, а женщина даже и знаменитого режиссера Лукаса вспомнила, автора «Звездных войн», все-таки оба закончили журфак МГУ, не хухры... Но про Лукача никто из них не даже слыхал, честно признались... Уж, про Хомякова с Розановым я их спрашивать не стал, я ж не ночной портье, меня дома ждут...
шарф

Генри Торо Брянской губернии

Уходящий 2018 был отмечен для меня большой утратой, в марте внезапно от рака умер мой друг - брянский писатель Михаил Лайков. За прошедшее время удалось опубликовать его писанную перед смертью пьесу и собрать воспоминания о нем товарищей разного периода жизни. Все это благодаря содействию и участию главного редактора журнала "Москва" писателя Владислава Артемова. Еще раз спасибо ему и товарищам, откликнувшимся на просьбу о воспоминаниях.Публикация пьесы и наших мемуаров в конце - здесь.
Теперь на очереди публикация книги.

Я же вытаскиваю из общей публикации свой очерк о Михаиле, поскольку там не только о нем. но немного еще и о поколении тех, кому сейчас 50-60 +


***
Позднеимперское время тянется медленно, и советское не исключение, как будто сгущенка варится, а потом еще так же медленно в чашку наливается — рука устает держать банку. Для мух — липучки, для людей — тянучки, а чтоб выпить водки, надо долго стоять в очереди — уже либо и пить-то расхочется, либо, наоборот, сразу вусмерть... Даже флаг по флагштоку пионерской дружины ползет неимоверно медленно, успевают и марш сыграть, и вскинутая в пионерском салюте рука онеметь... Все процессы замедляются, включая биологические. Например, замедляется даже процесс поумнения вместе с процессом возмужания. Расслабуха, инфантильность и густой храп — всеобщее состояние. кстати, об этом даже тогда писали довольно много всяких статей в журнале «Ровесник», пытаясь разбудить хотя бы молодежь, вот и посейчас помню. И это понятно — все возможности изначально ясны, за выживание не надо драться-кусаться, грызть окружающих — отсюда и позднее возмужание. Интеллектуальные горизонты тоже обозримы — перебродивший и прокисающий соцреализм, а с какими-либо идеями за пределами марксизма, он же ленинизм, даже ознакомиться было негде. Умники скупали хитропродвинутые сборники «Критики буржуазный течений...», там можно было ухватить лишь дальние отголоски тех идей, которыми жило остальное человечество.

Нынче на волне интереса к советскому времени распространился миф о каких-то невероятных советских «социальных лифтах», которые сновали туда-сюда... Не все, к сожалению, помнят и позднесоветскую поговорку по этому поводу о детях генералах, которые никогда не станут маршалами, поскольку у маршалов есть свои дети. Эти «лифты» приходят в движение во времена смут и революций, войн и хаоса, что случилось несколько позже, вот тогда они начинают мельтешить, как челноки на ткацкой фабрике. А в позднесоветское время, на которое пришлась наша с ним юность (мы с одного с ним, 60-го года), эти «лифты» больше были похожи на гусеницу, ползущую по забору, на котором нарисовано крупное слово из трех букв...

Мы все состоим из контекстов, время многое в нас разъясняет, посему и прибег к такой экспозиции из тех времен, нынче слегка подзабытых, чтоб лучше можно было понять умственный и человеческий склад Михаила Лайкова. Вот это позднее выколупывание из скорлупы — это наше родное, общее и для поколения. Пока ума-то наберешься — такого наворотишь...

Писатель Михаил Лайков

Collapse )
К укладке в голову более или менее приличного гуманитарного образования мы приступили тоже довольно поздно по традиционным меркам — в 26 лет, поступив в литинститут. Тогда была распространена еще пролеткультовская по происхождению идея, что сначала человек, особенно литератор, должен был получить «жизненный опыт», а потом уж получать образование, усваивать культуру... В советских семьях более высокого социального статуса и достатка поступали традиционным способом — сначала учиться, а потом жениться, мы же были из простых семей, поэтому у нас было все наоборот, включая женитьбу.

У меня к тому времени за плечами были недопережеванный и недопереваренный умственно и эмоционально Афган, учеба в военном училище и трудовые потуги на традиционном для начинающего сочинителя поприще — по дворницко-грузчицкой части. У него, мне казалось, все было завернуто даже круче и одновременно угрюмей. Родом он из деревни, затем армия, затем беспросветная работа на шинном заводе в Днепропетровске и беспросветное же пьянство в еще довольно юном возрасте. А потом он вдруг бросил пить, как бы очнувшись, стал писать и поступил в литинститут. Интересно, что этот период запойного пьянства он рассматривал как довольно важный жизненный и, боюсь сказать это слово, но все же — «духовный» опыт, опыт преодоления, по крайней мере... Он его не стыдился, а говорил об этом времени с какой-то напряженной скорбью. Хотя обычно это скрывают. Похожее происхождение и в чем-то сходный жизненный опыт нас сближал и сдружил на годы...

А эта поздняя лихорадочная утрамбовка культуры в себя наложила определенный отпечаток на наш характер и писанину... Прилежание наше было страстным и компенсаторно мотивированным, хотелось «восполнить пробелы», обогнать младших товарищей, которым повезло больше, и им не пришлось запойно пить, работать на шинном заводе или воевать. Процесс загрузки знаниями шел круглосуточно, тройным навалом. Пользовались всем — от совковой лопаты до экскаватора, что, разумеется, не могло не породить некоторого мировоззренческого хаоса и трудностей с переработкой информации, но до серьезных повреждений не дошло, психика была здоровой... Довольно быстро менялись взгляды — на мир, на политику, на литературу и религию. Все эти важнейшие сдвиги шлифовались в бесконечных дневных и ночных прениях. Помню, что мы почти не отвлекались на бытовуху, на какую-то суету, девчонок, развлечения, то есть на разговоры обо всем этом, на какие-то сильные переживания по этим поводам. То есть у каждого из нас были какие-то влюбленности-разлюбленности, но я не помню, чтобы мы это обсуждали. Также не помню, чтоб мы с ним пошли куда-то вместе развлекаться, например; ну, кроме бани, где продолжались все те же разговоры... Мы совершали труднейшую, напряженнейшую работу по совместному переустроению мира в своих головах, работа отнимала все наши силы и время, было бы странно искать от нее отпуска и развлечений. Зачем было заниматься пустяками? С тех пор картина мира уже навеки будет нашего совместного производства, пусть и с позднейшими заплатками...

Помню, как мы несколько лет перепечатывали с ним «подпольную литературу» — все, что нельзя было прочитать при Советах легально, на взломанном исполкомовском ксероксе, который я охранял по ночам... У меня и по сию пору хранится гора этих переплетенных ксероксов; наверное, и у него в деревне тоже... Зачастую мы тут же их читали и тут же обсуждали прочитанное. Иногда после насыщенной «книгоиздательской» ночи мы шли сразу в литинститут и там изнемогали на занятиях, а иногда в баню, где продолжали споры-обсуждения, а потом уж спать... По согласию, мы ни разу не нажились на этих перепечатках, хотя спрос был, а денег у нас не было. Если были силы и возможность, печатали для многих товарищей — кто попросит.

Окончание института пришлось на 1991 год, незадолго до переворота и накануне крушения СССР. Он должен был решить, куда ехать жить, чем заняться. Эту проблему решали многие выпускники литинститута, литературная жизнь бурлит в столицах и едва булькает в провинции. Хотя в это время уже все начинало рассыпаться от Москвы до самых до окраин. Но в его случае эта проблема осложнялась еще тем, что его семья — жена и двое детей — жила на Украине, а он был родом из захолустной деревни Николаевки на краю Брянской области. Остаться в Москве у него шансов не было, для этого нужно иметь другие качества характера, другие зубы, локти, улыбку... От Украины, откуда он поступил в литинститут, он тоже отвращался, он уже очень хорошо представлял, куда там все катится, еще по перестроечным впечатлениям, наезжая туда из Москвы во время учебы. Вернуться же с семьей в родную деревню Николаевку, откуда он призывался в армию, — это тогда казалось слишком эксцентричной идеей, на уровне религиозного отшельничества...

Во-первых, это не самое удачное место для начала литературной карьеры для уже успешно заявившего о себе писателя.

Во-вторых, у него было двое маленьких детей, которых надо было кормить, учить, что в деревне делать непросто. Да и украинка-жена не очень-то хотела уезжать из более благоустроенных обстоятельств на востоке Украины (большое село в днепропетровской области) в какую-то захолустную деревню на Брянщине.

Но, пожалуй, главное — это была территория, на которую выпали радиоактивные осадки от Чернобыля, и большинство местных жителей из его деревни уже сбежало, пока он учился в институте. Так что ехать ему было, в сущности, некуда...

Поначалу он честно пытался жить на Украине с семьей, временами сбегая, главным образом от украинских безумств, к себе на родину, в Николаевку, к родителям, там писал и работал по хозяйству. Результатом этих постоянных перемещений стали две книги, обе напечатанные в журнале «Москва». Одна книга о жизни в этой самой политой Чернобылем деревне, о пьянстве и нищете, об умирании деревни. Другая — об Украине и о том, что там происходит в сознании, в политике и в обычной жизни людей в этом самом поселке, где жила его семья. Последняя книга называлась «Гуляй, Украина!» и была опубликована в № 4 за 1998 год журнала «Москва»... Это очень горькая и смешная книга одновременно. Горькая потому, что он в подробностях описывает, как постепенно сходит с ума на идее незалежности и самовозвеличивания простодушное в общем-то население восточных областей Украины, прежде даже не помышлявшее ни о чем подобном. Этим же она и смешная.

У него очень хорошо было развито чувство детали, мимолетной характеристической ситуации, сказанного вроде бы невзначай, но очень показательного слова, он умел подметить отдельные особенности украинской жизни, приобретавшие в этом контексте символическое звучание... Не случайно к этой книге на Украине и тогда, и по сию пору относятся как к «Окаянным дням» Бунина при советской власти, чем-то она действительно похожа на бунинскую. К моменту публикации этой книги в «Москве» стало окончательно ясно, что жить на Украине ему нельзя. Он не сможет, и ему не дадут...

Некоторое время он пытался зацепиться в Ярославле, у друзей, где стала выходить при его участии живая культурно-литературная газета, которых в те годы открывалось довольно много; впрочем, закрывалось еще больше, как-то литература перестала быть всем нужна. И ежели сейчас мы к этому постепенно привыкли, то тогда это была очень неожиданная реальность. казалось, рушится сама жизнь... После короткого периода процветания это предприятие лопнуло, жить стало негде и не на что. Остался один путь — вернуться в родную деревню. Затем он делает несколько попыток перевести семью на Брянщину, украинская жена приезжала туда, присматривалась, но жить там не смогла, и ее тоже можно было понять... Там было все чужое и очень захолустное... Тогда он забрал сына (на Украине с женой осталась младшая дочь) и стал жить в этой деревне вместе с сыном и родителями, постепенно развивая апологию своего лесного отшельничества.

Мне иногда кажется, что его грандиозные краеведческие изыскания последних лет жизни, которые у многих вызывали крайнее удивление, были именно частью этой апологии жительства на родной земле, откуда все сбежали еще в 90-е, а оставшиеся перемерли. К моменту его смерти в марте 2018 года в Николаевке, кроме него и его второй жены Натальи (мужественной, любящей женщины, которая переехала к нему из безопасного и благоустроенного райцентра), проживало еще только семь человек, все пенсионеры. Хотя, по его словам, в 80-х, перед Чернобылем, в деревне проживало почти 700 человек, была школа, асфальтированные дороги, приличная инфраструктура — всех разогнал Чернобыль. По официальным данным, в районе его деревни радиационный фон был одним из самых высоких.

Если коротко, его непонятно откуда пришедшая идея исторических изысканий заключалась в следующем... В высоком радиационном фоне его родной деревни виноват вовсе не Чернобыль, а некая случившаяся в этих местах и вообще на всем юго-западе Древней Руси в XIII веке глобальная катастрофа, скорее всего космического происхождения, возможно метеоритного. Для доказательства он обращался к сравнению летописных источников, а также пришлось освоить основы нуклеарной физики. Например, он считал, что разорение Руси XIII века было не следствием монголо-татарского нашествия, а, напротив, причиной. То есть сначала Русь «пришла в запустение» от какой-то неясной катастрофы, а потом уж «слетелись коршуны» — монголо-татары, добить-поживиться. Кроме глубокого изучения русской истории, летописей, он увлекся жизнью метеоритов, нуклеарным анализом и исследованиями воздействия радиации на природу и живые организмы. Увлекся археологией, сам проводил изыскания в окрестных лесах, собрал коллекцию каких-то важных, как ему казалось, черепков... Его письма середины и конца двухтысячных мне в Германию из Николаевки полны странных просьб — например, разыскать через интернет какие-то американские исследования радиационного фона обратной стороны Луны и разных планет, да и вообще всяческих летающих по космосу тел. При помощи многознающей иностранные языки жены я искал нужные ему сведения — чего не сделаешь ради товарища... Хотя, конечно, мы успокаивали себя тем, что он пишет научно-фантастический роман — что было бы более логично при таких просьбах, — а не исследования по истории Брянской губернии.

Скажете, все это выглядит слишком экстравагантно и фантастично, чтобы не заподозрить его в помешательстве — следствии захолустного житья и одиночества? Алкоголь он, повторяю, не употреблял. Что ж, признаюсь, и ко мне заползала такая мысль... Однако когда мне довелось познакомиться с результатами его исследований, изложенных в простом и увлекательном повествовании, наподобие «Памяти» Чивилихина, и опубликованном в той же «Москве» (2008. № 6), я в значительной степени переменил свое мнение — так все было обстоятельно и логично разъяснено и доказано. И уж во всяком случае это было сделано более убедительно и с большей любовью к истории и самому здравому смыслу, чем в исторических сочинениях одного отмороженного математического академика, завалившего своей историко-фантастической белибердистикой все прилавки книжных магазинов страны на целые десятилетия... Мы, кстати, обсуждали с ним этот феномен, и возможности издания Мишиной книги, и интерес к ней... Я говорил, что это и возможно, и интересно, но он не особенно хотел участвовать в предварительной рекламе своих идей...

Кроме прочего, из изысканий Михаила следовало, что радиация в Николаевке была всегда, по меньшей мере с XIII века... И ничего, жили как-то люди, строили дома, церкви, собирали урожай... Другими словами, зря народ побежал отсюда после Чернобыля, это не так уж и опасно... Кто знает, может, эта его концепция и вдохновение, которое он в нее вкладывал, и стоили ему ранней смерти от ракового заболевания? Хотя все его близкие эту мою догадку опровергают, но вполне возможно, он сумел увлечь своей уверенностью в безопасности этой зоны и их...

Все эти годы, за исключением пяти, наверное, последних лет, мы переписывались... Письма его остроумны и обстоятельны... По три-четыре страницы мелким, неразборчивым почерком с обеих сторон, а иногда еще какие-то дописки на клочках... И помню, что меня это очень раздражало, даже времени на прочтение-разбор они требовали немалого, которого так не хватает обычно, ежели ты в расцвете сил, живешь в большом городе и надо кормить семью... Я уговаривал его писать мне на машинке, если уж не может завести интернет... Сейчас вот, перечитывая его письма, с раскаянием понимаю, что кое-что вижу как будто впервые, а тогда — либо читал невнимательно, либо даже пропускал, не имея достаточного времени и прилежания, чтоб сосредоточиться. Но интернет он там не мог завести при всем желании: там связи почти не было; чтоб позвонить из деревни, он должен был залезть там чуть ли не на самую высокую сосну — оттуда брало.

Для него и время там текло по-другому, не так, как для нас, в городе... У него там был лес (шумел сурово), собаки, пчелы, любимая женщина, и он не раз писал мне, что счастлив и в принципе доволен жизнью... Но там не было необходимого ему, кроме всего перечисленного, интеллектуального и душевного мужского общения с друзьями и единомышленниками, которое так связывало нас в годы учебы... Именно поэтому его письма были такими длинными и обстоятельными. Сейчас, живя в Германии и будучи отделен от нормального русского общения, я его особенно хорошо понимаю, хоть у меня для этой цели и есть интернет, а вот у него не было...

Помню, как он написал и напечатал в той же «Москве» повесть про свою несчастную, политую Чернобылем Николаевку, про беспросветную жизнь там на рубеже и в середине 90-х, пьянство, бессмысленность существования («Безотцовщина. Хроника». Москва. 1997. № 1). Ему дали литературную премию журнала, он приехал в Москву, а потом в письме рассказывал забавную историю, связанную с этой повестью... Писал, что на фуршете к нему подошел «один московский критик» и спросил, как, мол, он не боится писать столь откровенно и нелицеприятно про родную деревню, многих называя по именам? И восклицал по этому поводу: «Леша, это как же нужно оторваться от жизни, живя в Москве, чтоб не понимать, что если провести окружность радиусом 100 км от Николаевки, то в обрисованной области если и остались какие-то навыки чтения, то проверить их не на чем... Газет у нас нет, литературных журналов тем более...»

Это действительно было время, когда и те, кто умел читать, разучились. А еще через пару месяцев пишет: «А вот помнишь, я удивлялся наивности московского критика, а он, как оказалось, будто в воду глядел... Приезжаю я на родину — на станцию в райцентр, там до деревни еще верст 30, стоит подвода с Николаевки, на ней знакомый мужик. Как только меня увидел, подпрыгнул с подводы и кричит: “Чиитали, чиитали, Толстой ты наш ненаглядный...”»

Оказалось, что в областном центре, в Брянске, в библиотеке работал односельчанин, который пролистывал литературные журналы, увидел земляка и передал сочинение на областное радио. А те, недолго думая, исполнясь гордости за своего брянского, читали это целый месяц по радио чуть ли не на всю область, включая родной колхоз... Сельскохозяйственные работы на период литературных чтений в этом колхозе прекращались, все слушали, раскрыв рты, смеялись, перемигивались, некоторые даже пить бросили...

Миша рассказывал, что домой в тот приезд пробирался огородами, думал, что хату подпалят... Но земляки оказались благонастроены к его насмешливой критической интонации, просили продолжать в том же духе. Обижались только, ежели он кого не описал, пусть бы и в пьянстве-гулянстве, это на Руси не порок...

Кажется, в этой деревне вообще не пить можно было лишь в том случае, если ты, например, оказался писателем и при этом ищешь следы древних цивилизаций в окрестных лесах (что он и делал), да и вообще не сильно погружен в потоки повседневности... Все остальные пили. В одном из писем он сообщает: вот, мол, сижу пишу тебе письмо, а за окном по деревне бегает здоровенная баба с колом в руках и пытается огреть им каких-то незримых чудовищ (хорошо еще, что незримых). После получения пенсии она пребывала в двухнедельном запое и всех входящих встречала топором, а теперь вот запой кончился, и она вышла на свободу... Наконец ей вроде бы удалось кого-то настигнуть прямо под его окнами, она лупит этим дрыном изо всей силы по грязи и орет на всю деревню: «ну что, сука, попался!»

Жизнь в деревне, несомненно, была его сознательным выбором. Тут он вряд ли нуждался в нашей жалости, сочувствии, которые иногда слышались из уст товарищей по отношению к нему. Конечно, если представить, что у человека есть безграничные возможности выбора и нет нужды в деньгах, то, вполне возможно, он жил бы на Таити, на Гаити или стал бы китайским императором... Но что говорить об этом иллюзорном выборе? Однако даже в пределах его реального существования у него были разные возможности устроиться в Брянске или в райцентре Красная Гора, он был очень образованный человек, умелый журналист, обстоятельный и ответственный труженик, думаю, ему не трудно было бы сделать минимальную карьеру и зажить «нормальной человеческой жизнью» в городе и суете. Но он выбрал лесное, захолустное жительство, свободу, одиночество и размышления и так прожил почти 30 лет (а не к тому ли мы с ним стремились еще в институте?)... Пусть это многим покажется странным, но, как я понимаю, это даже не было никаким «бегством от мира», религиозным отшельничеством, то есть в этом деревенском житье не было ничего нарочито идеологического или экстатического — «разрыва», «ухода», — а был обычный поиск подходящего собственной натуре способа существования без неврозов и психозов, сопутствующих жизни городского карьерного человека, поиск счастья и гармонии для себя и близких... И он их нашел, несмотря на весь бытовой и обиходный экстрим, сопутствующий его жизни, — в этом я не сомневаюсь.

Он умер от скоропостижного рака 1 марта 2018 года в Красногорской (Брянская область) районной больнице. От постановки диагноза (12 февраля) до смерти прошло всего две недели. Ни на что не жаловался, ничего не болело, и, когда диагностировали рак 4-й степени, были уже метастазы в печени, операцию делать бессмысленно. Как рассказала его жена Наталья, сильный удар по его здоровью и душевному состоянию, который и свел его быстро в могилу, нанесла гибель в 2017 году на Украине его сына Владимира. Сын его вырос в России, он жил вместе с отцом, а после окончания школы вернулся на Украину, там служил в армии и как-то незаметно «идеологически перековался»... А с началом событий на юго-востоке записался добровольцем и погиб в одной из тамошних переделок, воюя на стороне Украины... Для человека, которого на Украине до сих пор вспоминают в печати как «российского писателя-украинофоба», это действительно был сильный удар, настоящая трагедия с оттенком фарса. Не исключаю, что его жена права.

И еще — главным в нем было то, что он поразительным образом излучал душевное тепло, незримую энергию, которая завораживала практически всех, кто с ним вступал хоть в короткое общение, он притягивал к себе людей буквально с первой секунды, с первой улыбки... Удивительно еще и то, что эта энергия струится и из его писем... Вот это был его настоящий дар...

Алексей Козлачков, литератор

Кёльн
шарф

При такой-то языкастости... (рецензия на книгу А. Хемлин "Заморок")

С сестрами Хемлин — Алой и Ритой я очень дружил в литинституте, поэтому когда спустя много лет стали выходить рассказы Риты, и почти сразу же, начиная с «Прощания еврейки» в 2005, они стали пользоваться успехом — я радовался, успех близкого товарища как будто и тебе самому добавляет немного ума и значительности... С первых же фраз там поражал вихревой захватывающий язык, который тащил за собой вглубь книги и не отпускал до конца... Не могу судить с научно-лингвистической достоверностью, но, мне кажется, в этом удивительном языке ее прозы перехлестнулись, в том числе, и идишистские синтаксис и интонации с русско-украинской лексической основой (или что там являлось по-настоящему основой этого практически пения — может, сам дух этих мест, где они родились — Черниговщины?), и в результате поучился уникальный лингвистический сплав... И мне также несомненно ясно одно — это была не «работа писателя с языком», когда въедливый пысмэнник собирает различную региональную или профессиональную лексику, а потом усидчиво ее «употребляет» в сочинениях, втрамбовывает в текст, – это была сама неподражаемая стихия тамошнего («черниговского»??) языка, части «великого и могучего»... Я предполагаю, что Рита, которая, конечно, в обиходе говорила на правильном интеллигентном московском наречии, могла в нужный момент переключить тумблер, и тогда уже все это лилось рекой, правда, я никогда не слышал этого вживе — ну тем и удивительнее было прочитать. Я вот так не могу, поскольку у меня нет этого «второго языка» или, возможно, он был первый... Эта органичность, внутренняя присущесть языка видна по текстам, автор не «воспроизводит» заученное или сконструированное, Рита ПРОИЗВОДИЛА эту речь, была источником этого языка, что чувствуется, порой, в некоторых явных неологизмах в ее прозе, но неологизмах образованных именно в духе этой неподражаемой стихии. Именно так говорит народ, зачастую, заново придумывая определения... Когда она написала достаточное количество прозы и стала лауреатом нескольких премий, я искренне считал ее самой лучшей писателкой, пишущей по-русски – и среди женщин, и посреди мужчин тоже...
А потом Рита внезапно умерла три года назад, тяжело поразив этим всех друзей и знакомых. Чуть позже Алла прислала мне на чтение последний незаконченный роман Риты «Искальщик», который она, по ее словам, «отредактировала и подготовила к печати». Я не знал в каком состоянии оставила Рита свой недописанный роман и сколько пришлось работать Алле (знал только, что Алла способна на все!), но язык был все тот же — стихийный поток, которому невозможно подражать, к которому и я, и читатели Ритиных книг давно привыкли.


Collapse )
И вот совсем недавно, прошедшим летом, я получаю от Аллы рукопись еще одного Ритиного романа, ну, уже самого последнего распоследнего – «Заморок»... Честно говоря, меня это немного удивило: это ж надо сколько Рита перед смертью насочиняла заготовок, сколько было планов, идей, недописанного, чтоб что-то получилось из этого даже через три года... И сколько пришлось приложить труда и стараний Алле, чтоб довести все это до издаваемого состояния! И когда я читал рукопись – я с радостью узнавал и впитывал из нее то же самое языковое роскошество, эту лавину, которая несла меня сквозь все Ритины книги вот к этой последней. О чем я в очередной раз с восхищением и доложил Алле...

И вот тут-то Алла («потупив взоры», как я предполагаю, поскольку не видел)) призналась мне, что этот самый последний распоследний роман написала полностью она сама, а прежний — по меньшей мере, наполовину. И хоть я простодушно до той поры верил, во все, что мне говорила Алла (еще и потому, что мне казалось невозможным воспроизвести этот необычный язык, и я не заметил, что он был хоть и по-прежнему роскошным, но уже немного иной), но все же почему-то я не очень этому удивился, и даже более того - воспринял как должное...

Просто я хорошо знал обеих сестер (в отличие от остального читающего человечества)), и меня как раз удивляла ситуация, при которой ярким писательским дарованием, казалось, наделена только Рита. Мне чего-то не хватало в этой картине мира... Поэтому, узнав про настоящее авторство последнего романа, я даже как-то успокоился, испытал душевное облегчение, все встало на свои места, все правильно, разорванная картина склеилась...
И вот вам теперь прекрасный талантливый роман Аллы Хемлин «Заморок», который вышел осенью... Об чем этот роман? Эх, да при такой-то языкастости он может быть написан хоть об чем угодно и все равно будет хорошо)) Бывает ведь множество таких романов, что и вовсе не об чем, а к тому же языком никаким не блещут, как будто инструкцию по пользованию биотуалетом зажевали...
А в этом романе все есть и кроме языка – сюжет, композиция, детальное воспроизведение послевоенного времени в небольшом украинском городке, яркие характеры и разные хитроумные перепетии... Вот в этом, узнаваемом по отголоскам собственной памяти и родительским рассказам, воспроизведении реалий послевоенного времени — роман почти что исторический, но он, не поверите — еще и детективный. На фоне увлекательно, с яркими деталями описанной послевоенной жизни, в книге как-то незаметно раскручивается совершенно неожиданный детективный сюжет, который, пожалуй, становится главным к концу повествования...
Словом, я очень рад выходу этой книги, а Аллу еще раз поздравляю.
шарф

Вышел мой рассказ "пра Люсю" и любофф к ней и родине...

Вот вышел-таки мой многострадальный рассказ (я над ним много страдал) "пра Люсю", ну и "пра любофф", конечно... Аккурат ко дню парашютиста подоспел, поэтому пойду расколю об голову пару утренних кирпичей и почитаю жене вслух, если поймет чего ))

Кстати, рассказик был прежде отвергнут парой либеральных журналов. В нем много языковых пластов аж с 13 века (Хождение за три моря) до Радищева и до современных пиарских жаргонов, а еще очень много аллюзий на библейские тексты и на православный молитвослов. из чего я сделал умозаключение, что в либеральных журналах работают безбожники, молитв оне не читают))
PS. Ах, да... чуть не забыл.... Рассказ был написан по просьбе и на тему, подкинутую Андроником Романовым, редактором журнала "Литерратура"... Ну, условно говоря - преодоление, воля к жизни... За что ему большое спасибо...

И тут вышед из их рядов некто наиболее драбантистый и рыкнул на меня аки лев рыкающий, а Люсю мою описал в беспробудных выражениях.
«Виждь смирение мое, неуместно рыкающий, оно не вечное, лучше бы тебе прекратить высказывания и и приступить к устранению безобразий», – рекл есмя самому драбантистому. Но и он не внемлил в легкомысленности своей углебаяся, а паче обыкновенного возбухл еси, меня же обназвал сыном блядиным, и Люсю тожде обназвал многократно, но только дочью...
Но тут уж внезапу раскололся сосуд скудельный смирения моего, поелику ярость моя в сосуде сем уже не умещалася, но кипела во всей своей многобурливости, и вино сей ярости пролилось наконец к ногам драбантовым... Реку – иду на вы, реку – хоронитеся! О, недостойные, зачем было Люсю называть бессердечными словам, ладно бы одного меня? О, отверженцы сострадания и великодушия, сего стерпеть от вас не могу, ужо поплатитесь! Вкусите же вы у меня вечности до самого основания...
И возложил яз длань на головы их безумныя, потом еще возложил... Сначала возложил шуйцу, потом и десницу, а потом еще два раза по корпусу...


шарф

Вышла первая в истории русской поэзии книга сонетов "Имена года"

О сонетной форме, сочинительстве стихов и о поэзии в целом с автором книги сонетов «Имена года» беседует автор предисловия АЛЕКСЕЙ КОЗЛАЧКОВ. В публикации представлена и подборка лучших сонетов...

- Что вообще оказывает влияние на твое сочинительство — пьянка, физкультура (у некоторых так бывает), музыка, театр, кино — что? Может, литература какая-то? Философия?

- Да ничего... Когда-то в юности писал из-за девушек, потом перестал — понял, что пленять женщину стихами могут только полные дебилы. Так что ничто не оказывает влияния на мое писательство, даже выпивка. Выпивка даже наоборот — глушит. Да еще и климат у нас в Питере такой, что лучше не пить. Это в Крыму, где культура винопития ближе к французской, вино будоражит воображение, а здесь север — бахнул стакан и упал спать. Какая там поэзия! Музыка, театр, кино? Ну, – косвенно. Литература — скорей, наоборот. Очень редко вдохновляет, даже когда встречаюсь с какими-то хорошими стихами. Единственное, что вызывает желание писать — это вера в Бога. Творчество для меня невозможно без любви к Богу, ко Христу, хотя это и не звучит напрямую в стихах. Надеюсь, что и мне есть, "...что спеть, представ перед Всевышним, мне есть, чем оправдаться перед Ним" (В. С. Высоцкий).

То есть, творчество художественное, и творчество в принципе, я понимаю не как некое бурление души и ума, не возможность демонстрации своей избранности и исключительности перед девушками и друзьями, перед публикой, но как служение Богу в первую очередь, служение людям, стране, городу и семье. Подобное служение проистекает из чувства долга и "страха Божия". Страха — сделать не так и не то, не успеть сделать то, к чему зван и зван ли в принципе, страха напортачить и всё испортить в своей единственной жизни. Ведь это не игра, где можно сохраниться и переиграть неудачный сюжет.