Category: лытдыбр

шарф

Брянский Генри Торо (о писателе Михаиле Лайкове, прожившем 20 лет в лесной деревне в зоне Чернобыля)

А вот вам прекрасный очерк брянского журналиста и литератора Александра Хандожко о моем недавно умершем товарище, писателе Михаиле Лайкове, с которым мы учились в литинституте (см. ниже публикацию некролога и фотографий). После института и короткой работы в газете в Ярославле он вернулся на родину в деревню Николаевку Красногорского р-на Брянской области, находящуюся в Чернобыльской зоне, где и прожил последующие более чем 20 лет жизни. Писал, разводил пчел, бродил по лесу. В деревне кроме него с женой жило еще 7 человек, в основном ,пенсионеры - ни постоянной связи, ни интернета не было. Была лишь библиотека, привезенная из Москвы, собранная за годы учебы... Очерк предназначался для районной газеты на 55-летие Михаила, но не был опубликован, вот теперь публикуем после смерти.



Свет в окошке
очерк
У Михаила Лайкова есть рассказ «Как мы Россию спасали», который завершается сценой возвращения автора на родину: «Помнится, в Красную Гору, наш райцентр, я приехал, опоздав на автобус до Николаевки. У автостанции стоял «Уазик» с человеком за рулем.
- Николаевка? – переспросил человек. – А где это? Не, не поеду… Я знаю, что ты заплатишь. Но я жену тут жду. И вообще мне в другую сторону.
Еще один человек с машиной, которого я нашел возле рынка, тоже поначалу озадачился вопросом, где это – Николаевка. Но этот согласился отвезти меня. По дороге я поинтересовался, местный ли он и давно ли обзавелся автомобилем. Оказалось, местный и с десятилетним стажем автолюбителя.
Collapse )
- Что же ты, земляк, десять лет ездишь по этим дорогам и не знаешь, где Николаевка. Довольно крупное село было еще совсем недавно, до переполоха с радиацией.
- Да зачем мне знать про твою Николаевку?
- Ну, хотя бы из интереса к окружающему пространству. Никогда не появлялось желание объехать весь район, посмотреть?
- Зачем?
- Я же говорю – из интереса.
- Что тут у нас может быть интересного! Ты сам - то в Николаевку зачем? К родителям в гости?
- Нет, не в гости. Живу я там.
- Живешь? Ты же сам говоришь, все оттуда разъехались от радиации. Как там можно жить? Что там делать? Или пошутил?





- Знаешь, я когда-то думал, что мне сильно не повезло - в такой глуши угораздило родиться. И вот недавно узнал вдруг, как несказанно мне повезло с местом рождения.
Мой возчик с безмолвным недоумением посмотрел на меня. На обочине промелькнул очередной верстовой столб, указавший, что дом приблизился еще на километр. И с необыкновенной силой прозвучал во мне тот голос души, который определяет наш выбор, он говорил: я двигаюсь в правильном направлении, делаю то, что надо.
С того летнего вечера, когда я ехал домой, прошло немало уже лет. И теперь я знаю, что голос души, звучавший с необыкновенной силой в тот вечер, был не обманный голос».
Этот рассказ мне вспомнился в утреннем автобусе, следовавшем на окраину Красногорского района, Брянской области, России. От Николаевки, этой самой окраины, до ближайшей белорусской деревни всего лишь километра четыре лесом и полем. А еще Николаевка пережила все тяготы, выпавшие вместе с радиацией в печально известном 1986 году. И в Николаевке живет писатель Михаил Лайков. Это его родина.
Если к концу 18 –го столетия в Николаевке, которая представляла собой слободу, основанную генеральным хорунжим Н.Д. Ханенко, и которую народ называл Селищем, насчитывалось 59 дворов, то в начале 20-го века было за 170 дворов и проживало больше 1200 человек. В селе имелись земская школа и храм во имя Святителя Николая Чудотворца. А потом весной 1986- го так рвануло на Чернобыльской АЭС… За почти три десятка лет катастрофа на ЧАЭС сделала столько, сколько не сделали годы безверия и Великая Отечественная война.
Вот что пишет Михаил Лайков в историческом расследовании «Дом последнего дня» (журнал «Москва», №6, 2008 г.) : «В пору моего детства то и дело по Селищу ( Николаевке. – Прим. А.Х.) проносился слух о скором начале новой войны. Слух этот всегда оживлял торговлю в сельмаге. Хоть войну ждали атомную, как конца света, однако сами селищане надеялись уцелеть при этом светопреставлении и запасались впрок солью, спичками, мылом. Полагали, что гибельный атом падет на Москву и Америку, а нас в лесной глуши он не достанет. И тем сильней была ошарашенность селищан в мае 1986 года, когда им объявили, что гибельный атом, вырвавшийся из какого-то там Чернобыля, пал не на Москву, не на Америку, а на них.
Гибель подкралась истинно как тать, поразив Селище в пору его расцвета. В начале восьмидесятых годов у нас строились новые производства, магазин, кафе, детский сад, прокладывался водопровод, асфальтировались улицы. Появилась целая новая улица жителей. Народ был полон веры и плодился. Теперь…сквозь асфальт уже растет трава. В руинах школы, магазина, кафе поселились хори и куницы. А в старых церковных липах даже завелся было филин и в недавнюю весну, в очередную годовщину катастрофы, хохотал громко над Селищем.»
Первый автобус в Николаевку прибывает рано, так что все еще окутано жидкими сумерками. Я иду мимо церковных лип, в которых хохотал филин, мимо руин клуба и магазина, где обрели себе пристанище хори и куницы, и знаю, что меня встретят Рыжик и Чита, облают, но свет в окне дома Михаила не сразу вспыхнет. Придется барабанить по стеклу, пока не появится на крыльце заспанный хозяин.




Лайков просыпается поздно и ложится спать поздно. Случается, под самое утро. Чем ночью занимается? Читает, пишет. А свет в окошке его дома – как маяк для заблудившихся водителей, которым надо или в Белоруссию, или в Россию. Они, поколесив по улицам, где стоят дома без окон и дверей и с разваленными крышами, рады-радешеньки этому свету в окошке. Незваные гости извиняются за то, что потревожили, расспрашивают о дороге – и исчезают в ночи, после чего надолго окрест повисает глухая тишина.
Возле дома, огороженного невысоким забором, первой меня встретила такса Чита. Она, свободно гулявщая во дворе, издали обратила внимание на чужого человека и подала звонкий голос. Ее поддержал Рыжик, он попытался выглянуть из-под калитки, но цепь не позволила.
Стучу по оконному переплету, терпеливо жду появления хозяина на высоком крыльце… А потом - горячий чай, на застланном клеенкой столе - мед, клубничное варенье, сыр, пряники и печенье…После промозглого ветра, пробравшего до костей, особенными кажутся тепло и уют сельского дома.
- В Николаевке сейчас живут человек десять, только старики и я. К нам раз в неделю приезжает автолавка, привозит продукты и все, что мои земляки заказывают, - заметил во время чаепития Лайков.
Рассказал он и о тех, кто к нему заглядывает « на огонек». Как-то приезжали с областного телевидения, готовили сюжет о Николаевке. Наведываются сюда и ученые из Санкт-Петербурга, из НИИ радиационной гигиены имени П.В. Рамзаева. Живут несколько дней, делая пробы и беседуя со стариками. Они, конечно, не забывают о Лайкове. А прошлым летом поиски песенного народного творчества привели сюда преподавателей Российской академии музыки имени Гнесиных.
Проявляя гостеприимство, Михаил потчует гостей тем, что сам выращивает на подворье. Овощи – с грядки, мед – с собственной пасеки, они его запивают водой из колодца, до которого от дома метров двадцать. И никто из побывавших в его доме не отказался от угощений хозяина из-за того, что все поданное на стол – «производства» в условиях высокого радиационного заражения территории, наоборот, только нахваливали.
Для стариков Лайков вроде старосты, к нему обращаются по разным вопросам. Когда кого-то одолеет хворь, то просят, чтобы вызвал из Красной Горы «Скорую помощь», из-за чего ему приходится забираться на крышу одного из пустующих домой, потому что оттуда можно дозвониться до Красной Горы. А недавно две пожилые женщины, встретившиеся с ним у автолавки, посетовали на то, что у них уже два дня в домах нет света. В Николаевке стоят два трансформатора, и с тем, от которого старухам поступает электричество, что-то произошло.
- Миша, ты, оказывается, и в электричестве разбираешься, а я думала, что одни романы сочиняешь, - заметила бойкая на язык продавщица автолавки.
- Разбирается, милая, и не только в электричестве…- стали нахваливать его старухи.
Из всего, чем занимается он, помогая землякам, самое печальное – копать очередную могилу. В городе, когда в суете улиц видишь похоронную процессию, то мысль о бренном, кольнувшая сердце, обжигает на минуту-две и в суете быстро забываешь о человеческом горе, а в Николаевке, где каждого знаешь много лет и с каждым делил печали-радости, уход человека в мир иной – заноза в душе, боль от которой не проходит несколько дней.
В этом году Михаилу Лайкову в конце января исполнилось пятьдесят пять. В 1977-ом он в соседнем селе, в Лотаках, окончил среднюю школу. Служил в армии, работал на шинном и сахарном заводах в Днепропетровской и Полтавской областях. Когда в 1986 году решил поступать в Литинститут, то на творческий конкурс отправил по почте поэму «Усталость узнавания». Во время учебы занимался в семинаре, который вел Александр Михайлов, и посещал семинар Сергея Есина. Первая его студенческая публикация – рассказ «Когда возвращаюсь домой», увидевший свет в «Литературной газете». Об этом есть несколько строк в «Дневнике» Сергея Есина: « 28 ноября, среда. Сегодня «ЛГ» опубликовала рассказ Миши Лайкова, тот самый, который я разбирал на семинаре.» А потом последовали и другие публикации - в «Литературной России», журналах «Советская литература», «Лепта», «Грани», «Ост» (Германия), «Москва». В 1995-1997 годы Михаил работал заместителем главного редактора газеты «Очарованный странник».
Лайков – автор стихов, рассказов, статей, повести «Праздники», романов «Возвращение в дождь» и «Успеть проститься», исторического расследования «Дом последнего дня».
«Дом последнего дня» в Николаевке – дом его родителей, пятистенок с тремя большими комнатами, окна которого смотрят на улицу и на просторный двор, где под яблонями на колышках расставлены ульи. Половину кухни занимает печь, на ее лежанке, застланной домотканным половиком, долгими зимними вечерами любят погреть бока хозяин и такса Чита.
В другой комнате – его рабочий кабинет. У окна стоит журнальный столик с радиоприемником, книгами и исписанными мелким почерком листами бумаги. Книжная стенка, сделанная им самим, - до самого потолка. На ее полках теснятся разных форматов и лет издания, которые он собирал всю жизнь. Художественная литература, критика, книги по философии, по истории, по географии… Телевизор он смотрит редко, и в основном программы новостей.
- И сейчас я жалею, что не купил в Москве, когда учился в Литинституте, прекрасные альбомы о китайских художниках. Стоили они по сорок пять рублей каждый. Это были большие деньги по тому времени, что меня и остановило, так как требовалось еще и на что-то жить. Столько времени прошло, а сожаление не утратилось,- заметил Михаил, когда зашел разговор о домашней библиотеке.
Михаил выращивает кроликов, чтобы в доме было постоянно свежее мясо. Летом для них он, готовясь к зиме, заготавливает сено, запасается зерном и на «десерт» им - яблоками, которых полным-полно в дичающих садах Николаевки.
После чая Лайков отправился кормить кроликов, да и собаки заждались теплого кулеша, а я решил пройтись. Тропинка привела меня к сараю, с крыши которого за мной равнодушно наблюдал кот. Возле дома, на скамейке у палисадника, были выставлены ведра, на частоколе забора поблескивали стеклянные двухлитровые банки. На дверях дома висел замок, так что побеседовать с хозяином или хозяйкой не довелось.
По пути мне встретился усохший на корню вяз, а по другую сторону тропинки – сарай с прогнившей крышей, чуть дальше – дом без окон и дверей. От его крыши остались только стропила, которые похожи на скелет обглоданного вороньем животного. Когда шагнул за порог, то в лицо пахнуло плесенью. В доме кем-то разобраны пол и потолок, «кобыла» печки обвалилась, разбросаны поношенная одежда и обувь, сито, прялка, чашки и тарелки. На столе в беспорядке лежат квитанции за уплату электричества, пенсионное удостоверение, другие бумаги, пожелтевшие от времени фотографии, две книги – В.Баранникова и И. Боровицкой «Русский язык в картинках» и А.Менькова «Когда часов не наблюдают…»
Такая картина – пустоты на месте окон и дверей, прогнившие крыши домов и сараев, растасканные по бревнышку или рухнувшие стены – стала обычной для Николаевки, потому что хозяева или уехали, спасаясь от радиации, или умерли. Увидел я и построенный когда-то из красного кирпича дом, от которого остались лишь две стены, а две другие превратились в крошево. А ведь строился он навеки! Но Чернобыль беспощаден ко всему. Только стены остались и от восьмилетней школы, а там, где когда-то за партами сидели ученики, буйствует самосей.
За мостиком через реку Дороговша довелось, присев на скамейку возле дома, побеседовать с Дмитрием Васильевичем Давыденко и его женой Анной Ивановной. Им под семьдесят, они родились и всю жизнь проработали в Николаевке. Он - трактористом, она – дояркой. Сын Володя живет на Брянщине, в Жуковском районе, другой сын, Сергей,- в Гомеле, а дочка Люба - в Краснопольском районе Могилевской области.
Дмитрий Васильевич и Анна Ивановна иной жизни без Николаевки и не мыслят. Все здесь им родное и привычное, переезжать к детям, пока позволяет здоровье, не думают. Одно неудобство – сильный сигнал «Белтелекома» глушит «Ростелеком», так что любой телефонный звонок влетает в рублики, поэтому мобильной связью не пользуются.


Автор очерка Александр Хандожко с другом - Михаилом Лайоквым

При таком положении дел городские жители завалили бы все инстанции жалобами, а в Николаевке безропотно довольствуются тем, что есть. Автобус ходит, автолавка приезжает, газеты и пенсии доставляют – и слава Богу! Потому что это их Родина! Из-под пера Михаила Лайкова на бумагу вылилось такое признание: «Как отрадно возвращение домой! Особенно в осенний, промозглый или в зимний, морозный день. Приезжаешь, растапливаешь печку, завариваешь чай и долго потом сидишь перед печкой, глядишь на огонь. Как сладостно это чувство дома! И нигде больше оно с такой силой не овладевает мной, как только здесь, в Селище, где мой старый дом. Хотя я живал-поживал во многих городах и весях, но мой дом всегда был здесь. Сюда я возвращался постоянно. А в последние годы если и уезжаю отсюда, то лишь на короткое время. Нет нигде в другом месте вот этой вечерней звезды над лесом, которая первая появляется на небе, на которую я люблю глядеть с крыльца дома. Нет нигде такого запаха весенней земли, какой бывает только здесь, нет таких закатов, такого высокого неба, такой тишины...
Но пока что не погас еще последний огонь в последнем очаге Селища. И дом здесь - как Божья милость, дарование минут тишины и раздумий. Зажигаешь огонь в печи, глядишь в огонь, вспоминаешь: что это было с нами - тогда и сейчас?»
…В два часа дня приезжает из Красной Горы рейсовый автобус, пора возвращаться в райцентр. Перед дорогой снова пьем чай с вареньем. Кгода уходил, то Рыжик, миролюбиво уже облаяв, Как бы озадачился тем, что зачем уезжаю, когда в Николаевке так хорошо. Лайков и Чита меня провожают до места прибытия автобуса. Минут десять ожидания – и вот автобус появляется…
2015 г.
А.Хандожко,
Красногорский район,
Брянская область.
шарф

Пляжное чтение: три главных рассказа Хемингуэя

По утрам-таки работаю, потом ем-сплю, потом все же иду на море, плаваю (люблю и умею лучше, чем ходить), в промежутках читаю, - понавез читалок - на пляже одна, дома другая :)

Читаю я в основном рассказы разных известных и малоизвестных писателей. На романы у меня сил не достает, все норовлю заглянуть в краткое содержание, роман - жанр необыкновенно многословный. Но классические романы еще синтетичны - много линий, героев, а нынешние - это просто заболтанные рассказы, где от словесного жмыха хочется взвыть, да рот забит, не проплюешься. А все, вроде, оттого, что издательства и премии хотят непременно романов. Вот писатели и строчат длинно, когда сил лишь на рассказ.


Решился записывать краткие впечатления о прочитанном.

Вот вчерась на пляже прочитал три хрестоматийных рассказа Хемингуэя, в энциклопедии они отмечены, как самые известные и популярные из рассказов. Я их некогда читал и не раз и фильмы смотрел, но сугубый интерес к констукциям, заставляет щас вот на старости лет иной раз перечитывать. Эффект всегда удивительный...

Рассказы: Убийцы, Недолгое счастье Фрэнсиса Макобера и Снега Килиманджаро.

"Убийцы" в который раз удивил непролазной скукой, бессмысленными диалогами в одно-два слова, ничемнекончаемостью рассказа... То есть нет того самого заключительно "удара по яйцам", который я прежде всего ожидаю от короткого жанра. В европейской традиционной терминологии - подготовленной развязки, вызывающей... совсем уж неприличное слово - ктатарсис. Тут, видимо, писатель вовсю упражняется по своей знаменитой методе айсберга, - подтекста должно быть в разы больше,чем текста... Текста, на мой взгляд лишнего, в рассказе предостаточно (постоянно чувство от этих его "знаменитых" диалогов такое: как  это тоскливо и бессмысленно читать; а главное - чем определена для писателя именно такая длинна этого, например, диалога, ведь остановиться без ущерба для смысла можно и на, примерно, трети... наверное лишь системой познаковой оплаты в журналах), а вот есть ли подтекст??? Я не заметил. Есть безынтересный текст безо всякого или со скудным подтекстом... Неужели кому-то это нравилось, да так еще что рассказ назван в числе лучших у Хэма? Надо сказать, что впечатление от этого рассказа совпало с тем, что памятно мне от молодости, от первой-второй читки.

Два других  рассказа представились мне более осмысленными (хоть какая-то история рассказана, а не одни понты с айсбергом), хотя не понравился ни один. В "Недолгом счастье..." богатый мужик поехал с красивой женой на сафари в Африку, там  испугался и недострелил раненого льва, за это она его стала презирать и отдалась мужественному охотнику, который, понятно, ничего не боится.  Потом этот Макобер на глазах смелел и уже собрался было дострелить теперь буйвола в очень опасной ситуации, как вдруг жена решает ему помочь, хватает ружье, стреляет и убивает этого самого Макобера. В конце рассказа опять такой никчемный "многозначительный" (исполненный, видимо, подтекстов") разговор жены с охотником. Тот ее убеждает, что это несчастный случай, бывает, мол, ничего  ей не грозит. А она многократно просит, чтоб он замолчал. А он все не молчит и не молчит.

Очень тонко...

Рассказ действительно очень характерен для Хемингуэя - из него торчат все его обычные "бойскаутские"  комплексы. Он как-то поначалу написал "дезертирский" роман, имевший успех (Прощай оружие), потом всю жизнь играл героя, - типичная компенсаторная реакция. Вот мне совершенно неинтересен даже конфликт этого рассказа, он мне представляется вымученным именно этим названным хэмовским комплексом. Мне чужда даже сама идея проявления геройства в этой искусственной обстановке сафари-охоты (это вообще мне кажется дурацкой блажью и чистой компенсацией, как у человека никогда не стрелявшего-служившего появляется вдруг страсть к оружию, - у меня ее нет), мне кажется, его (геройство и мужество) гораздо достойнее проявить в более естественной обстановке, например, на партсобрании :) Принятием или непринятием решений по каждодневным вопросам жизни - любви, денег, товарищества, бизнеса, творчества - именно это сфера для проявления характеров - как мужских, так и женских. Зачем уда-то ехать? Можно проявить сильный характер, совершенно не вставая с койки. Эти глупые хэмовские страсти с пионерскими кострами в заднице по поводу охоты, как настоящего мужского дела - мне смешны, как и вообще переживания такого рода по поводу струсил-не струсил (как предмет для литературы это слишком плоско). Да еще какой-то обструганный, как кочерыжка, образ бабы, которая тут же "дала герою". Просто какие-то древнегреческие страсти... Вообще-то этой своей подростковой-героической компенсацией Хэм напоминает немного Лимонова, тот тоже все время пыжится и лезет в герои, а потом крутится перед зеркалом - сколько отжался и склолько подростков трахнул... и так до старости.

Структурно рассказ тоже не выстроен (разве что под структурой у Хэма всегда надо понимать этот невнятный "подтекст"). Нет ни интриги, ни неожиданности, - фабулы. Даже то, что в конце она его случайно убивает вызывает больше недоумение - ну и что? И на фига? Вместо чувства сладкого облегчения (очищения через сопереживание) - легкое недоумение. Концовка не является развязкой, это, может быть, и "удар по яйцам", но по яйцам манекена с отбитием ноги... отсюда и вопрос - ну и фигли? :))

PS: (Перечитал еще раз рассказ после поста. Там, конечно, есть некие водянистые намеки, что, мол, она его специально замочила... Но очень водянистые... Шарада для любителей детективов. Тогда смысл рассказа в том, чтобы долго думать - специально или не специально. "Айсберг" во всей красе.)

"Снега Килиманджаро" еще проще по структуре. На сафари же (опять эта "героическая" экспозиция для "настоящих мужчинов") умирает писатель Гарри от заражения крови, рядом скачет безутешная богатая жена (теперь она богата он беден, по сравнению с прежним рассказом поменялись функции мужчины и женщины), он ей напоследок хамит и вспоминает жизнь, о том, что много чего не доделал, много профукал в карты и вообще понапрасну, многое не написал и уже никогда не напишет. Вспоминает еще, что вот кого любил, те были небогаты, а женился все время на богатых, да все богаче и богаче, что и погубило, по его мнению, его талант, - погряз в роскоши и развлечениях... ну обычное такое подведение предсмертных итогов... Подтекст и прост и вечен - мементо мори.

Ну, я бы сказал - ничего так, по сравнению с его собственными двумя вышеназванными, но вот по сравнению, например, с толстовским "Смерть Ивана Ильича" и чеховским "Скучная история", похожими по теме  - немного смахивает на рефлексию "офисного планктона о вечности".

Обрывочно-калейдоскопические воспоминания о прошедшем - о ненаписанном - небезынтересны, но тоже - ничего особенного, ничего такого, чтобы захватило, заставило бы отодвивинуть книжку и посмотреть вдаль на верхушки деревьев, замечтаться... Пьянки, карты, война... Мне запомнилась лишь рефлексия о том, что вот, мол, с австрияками сначала воевали, а потом вскоре вместе катались на лыжах, уже в мирной жизни, дружили, странно все это.... И правда странно. И еще - стакан белого вина на дорогу с шофером (сам люблю холодного белого именно с утра, да не всегда могу себе позволить) Вообще воспоминания, да и все описания у Хэма не чувственны, они бесплотны... когда он пишет о жажде, твои губы не слипаются больно от недостатка влаги, так что их не разодрать; когда его герои бесконечно пьют - тебе не хочется выпить. И даже его женщин почему-то не хочется... трахнуть. Его описания романтично-имрессионистичны, как пресловутые "брызги шампанского", как некий отзвук и аккомпанимент бурливой, но не слишком интенсивной (да и не слишком интересной по-сути) жизни - "Праздник, который всегда сс тобой", короче говоря. В этой книге есть конечно определенная прелесть, но так-то, ежели вдуматься - это квинтэссенция мечт  "офисного планктона" - переползание на такси по кабакам большого города, - и "романтические порывы" в душе в виде самого популярного нынче мелкобуржуазного увлечения: катания толстых жоп на горных лыжах в разных концах Альп (и у Хэма тоже это, и в рассказе этом тоже  - ничего умнее не придумал, даже перед смертью вспоминает). Ну плюс еще героические комплексы, заставляющие иной раз клерка совать голову в унитаз для проверки мужественности, а также играть в пейнбол и хамить на форумах в качестве подтверждения любви к родине и собственного героизма. Сейчас ведь отважней марки собирать и макраме плести, потому что так уже никто не делает. Вот тут и можно проявить настоящий мужской характер, а не на каких-то там сафари :)

Будет ли после всего этого выглядеть лукавством заявление о том, что я Хэма все же люблю, но нечто в нем другое. Он был одним из друзей юности, он был предметом завистливых переживаний... Ну и - Старик и море - гениальна без оговорок (на мой скромный взгляд).

Я об нем даже вот писал уже (сам возврат к фигуре говорит о чем-то): http://alex-kozl.livejournal.com/tag/%D0%A5%D1%8D%D0%BC%D0%B8%D0%BD%D0%B3%D1%83%D1%8D%D0%B9

Я просто читаю на пляже. Собираюсь продолжить.
шарф

Война только укрепляет душевное здоровье и таланты

Расхожее мнение о людях, прошедших войну, что они испытали тяжелейшую душевную травму, от которой они не в состоянии избавиться, да так с нею, с травмой, и ходят по миру. Что они "отмороженные", психопаты, не способные адаптироваться в мирной жизни и до конца продолжают в себе носить эту злую заразу - "афганский", "чеченский" , "вьетнамский" синдром. Поведение ветеранов обязательно должно быть асоциальным, в компаниях они угрюмо молчат, пьют или немотивированно буйствуют (рвут рубаху). Недавно мне в очередной раз поведал об этом один московский литератор, он же врач, когда мы заговорили про Афган. Он сказал, что когда в его отделение попадают "афганцы" он старается к ним даже не заходить, они кажутся ему и убогими, и маловменяемыми, да и вообще - все это ему очень неприятно...

Расхожее мнение - всегда неправильное. Если себя кто так ведет, то это, как правило, поведение демонстрационное, рассчитанное на зрителя, и на поверку оказывается, что его носитель не такой уж "бывалый воин", как хотел бы, чтоб о нем подумали. Мне же довольно часто доводилось повторять и писать, что эти так называемые синдромы сильно преувеличены и являются уже психиатрическими вымыслами 20-го века. Прежде об этих страстях никто не слыхал, может быть народ был душевно здоровее, но, например, никто не стал шить "севастопольского синдрома" молодому поручику Толстому и "чеченского" Лермонтову.  А они ведь тоже были юнцами безусыми, когда от мамки (от бабушки) поехали на войну из университета. Мне приходилось писать, что война как занятие соприродна человечеству и, кажется, старше земледелия. Так что для здорового нормального мужчины это хоть и тяжелый, но необходимый и укрепляющий дух опыт (извращения, конечно, везде возможны). Сам я просто не выношу разговоров "об афгано-чеченских синдромах". Сколько бы я ни встречал ветеранов - в большинстве это вполне вменяемые, состоявшиеся в разных мирных сферах люди; у меня, понятно, много таких знакомых и среди солдат, и среди офицеров....  Больше всего маловменяемых мне встречалось среди офисных работников и клерков министрерств и ведомств.

Вот хочу представить моего старинного товарища, ветерана-афганца, а нынче художника в каком-то вот даже возрожденческом смысле слова - на все руки. Сугубо - мастер резьбы по дереву, но это только часть его многогранной деятельности.. Я его в шутку называю Бенвенуто Челлини.  Сам он из Пскова. Воевал  в Афгане в разведке и в саперах, - это очень даже не хухры-мухры, самое опасное. Потом окончил институт, параллельно учился рисованию и ремеслам, а сейчас украшает своими резными досками, иконами и вратами многочисленные Псковские церкви. У него своя художественная мастерская.  Кроме того, он написал и издал книгу про Афган.  Может быть, она и не шедевр литературы, но это очень честная и увлекательная книга, я ее всегда читаю с удовольствием, особенно если что-то забываю из военных деталей. Это такая книга, которую может написать каждый - книга о себе, если только его жизнь что-нибудь представляла собой, кроме ежедневного сидения в офисе и вечернего пиздобольства и блядства по кабакам и так называемым "клубам". 

Итак, воин, писатель и художник - Игорь Афанасьев. Я искренне любуюсь этим человеком - его чистотой, прямодушием, талантами.

Вот это чуть больше о нем: http://okopka.ru/a/afanasxew_i_m/about.shtml

Вот его ЖЖ: http://valent62.livejournal.com/

Тут его книга и рассказы: http://okopka.ru/a/afanasxew_i_m/

Это он нынче

Это он нынче.


Это он солдат

А это его некоторые из его работ. Представьте, сколько они требуют труда, упорства и фантазии:


Царские врата


Еще одни царские врата, пишет, что закончил на этой неделе


Деталь резьбы
шарф

Как выглядит элегантный русский мужчина

























Вот здесь в Италии задумался над тем, что я не представляю как выглядит элегантно одетый русский мужчина. Представляю как выглядит элегантно одетый немец, итальянец, француз, но автоматически преодеть русского в ту же одежду и тогда составить впечатление об «элегантно одетом» русском не получается. Что-то в образе прихрамывает,
припадает на пятку...
 

Я представляю себе примерно как выглядит элегантно одетая русская женщина. Русские женщины иной раз очень элегантно одеваются, в чем приближаются к итальянкам и существенно превосходят немок. Кстати, эта элегантность ничего общего не имеет со склонностю русско-украинских теток (и вообще всех женщин «из третьего мира») бездарно вываливать свои телеса в самых неподходящих для этого местах (в общественном транспорте, например). Но образ элегантно одетой русской женщины в моем воображении все же вполне состоялся... Он часто зависит от образования, ума и среды, он предполагает прежде всего чувство детали, чувсто меры и гармонии (если это не синонимы) и обязательно манеру держаться с достоинством. Такие женщины «в русских селеньях», несомненно, есть.
 

А вот во что одет «элегантный» русский мужчина???
 

У русских мужиков есть несколько манер одеваться, как я их представляю:
Collapse )
шарф

Слушание аудиокниг

Слушал опять же на бегу рассказы Чехова, Борхеса, Тостого из собрания "Золотой фонд радиоспектаклей", который понакачал тоннами через осла.
Читают - сплошь народные артисты. Фамилий я их никогда не слыхал, правда, я в этом отношении не показатель, - возможно, я просто не специалист по народным артистам. Общее впечателние - слащавость, неуместнывй пафос - просто до тошноты. Это ж надо так драматически коверкать голос, читать с такой напыщенностью, неверятным напряжением в голосе, с криками, модуляциями и все мимо - невпопад! Все эти дурацкие парфюмерные изыски на редкость не совпадают со смыслом читаного. Ну, понятно - у всех внутренний ритм и интонация чтения разная, но создается впечатление, что "народные артисты" пользуются в этом отношении (для драматических завываний) каким-то лишь одним им ведомым ритмом, например, воют в ритме вальса или урчания в животе... К смыслу текста это отношения не имеет.

Борхес же для меня состоит из двух частей: из его утомительного умствования по всякому поводу и маловразумительных культурных загадок - наркотика для продвинутых библиотекарей и - довольно живых, но не всегда отточенных рассказов про гаучо. Слава Богу мне попался рассказ из последнего цикла.