Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

шарф

Батальон в пустыне. СПб, Питер - моя новая книга

А вот, кстати, месяц назад вышла в Питере моя новая книга, я уже успел туда съездить на презентацию и гульбу - знакомство с питерскими фейсбучными друзьями и нефейсбучными тоже... Ужасающе гульнули!!! Перепечатываю здесь мой пост месячной давности из ФБ - о книге, о всяких недоразумениях:

А вот и книжонка моя новая подоспела - военных и полувоенных повестей и рассказов... Вышла в издательстве "Питер" в городе тоже Питер в популярной серии Дмитрия Пучкова "Разведдопрос". В продаже уже везде...
Ну, что сказать, работа издательства мне понравилась, редакторы высококлассные, стремительно решали все возникающие недоразумения. Название сборника придумать мне помогли (у меня было другое), им хотелось, чтоб сразу цепляло, я долго не сопротивлялся, подумал: хорошо уже, что не "Кровавый душман в смертельной пустыне" (а всего лишь батальон в пустыне и даже в несмертельной...), хотя все ваши пожелания по этому поводу я им передал )) Помните, я консультировался?

Но на обратной стороне глубоко поразила надпись "Книга содержит нецензурную брань" - и меня и моих зарубежных родственников, им пришлось перевести... Неаполитанскиих родственников охватил просто столбняк: это ж как надо было ругаться, чтоб даже на обложке об этом заранее предупреждали! Чтоб, наверное, несовершеннолетние девочки и беременные женщины к книге даже не подходили... Это тем более парадоксально, что, по ихнему разумению, русские вообще не умеют ругаться красиво и выразительно, не используют жесты и мимику, когда каждое слово сопровождается сложными телодвижениями, да и язык беден... вот то ли дело в неаполитанском языке - 38 синонимов одного только говна!
Я расстроился и за надпись, и за наш язык, тем более, что в контексте этого охватившего нас столбняка - было даже как-то стыдно уже признаться, что всех грязных ругательств в книге одно только слово "блядь". Да я от него-то уж и отказаться был готов, заменив на "твою мать" (как будто это чем-то лучше), что считается цензурным... Но меня, можно сказать, всей редакцией уговорили ничего не менять... Зато удостоили такой вот надписи, клейма 18 + и продажи в целлофане ))
Но в принципе, я не горюю: в целлофане так в целлофане, блядь так блядь... Тем более, что сказать по-честному, замена бляди на твою матерь серьезно бы скорректировала художественную концепцию книги, увела от главного )) Обложка красивая - черная, карта, письма, патроны, немного не хватает только кровавой разорванной тельняшки, а так все отлично!! Спасибо всем соучастникам!

Заказать ежли шо дешевше всего здесь:https://www.ozon.ru/context/detail/id/166094945/?stat=YW5fMQ%3D%3D

Или здесь: https://www.labirint.ru/books/733474/


шарф

Ночной портье-2 (почти святочный рассказ))

Вот завалялся рассказик в недрах Фейсбука, выкладываю сюда, чтоб не затерялся. Написан пару лет назад в предрождественское время, когда ко мне в Кельн приезжали московские друзья.


Ночной портье-2


Встречал-провожал московских знакомых, приехавших посмотреть на западное Рождество, дожидался их в вестибюле небольшой гостинички в центре Кельна. Пока ждал, разговорился с портье, точнее, это он со мной разговорился...
Немолодой, любезный, разговорчивый кельнский гей. Что гей, понял не сразу, но догадка мелькнула: высокий, худой, антураж подчеркнуто художественно-богемный - длинный замотанный вокруг шеи шарф (явно мешает работать за стойкой, да и не холодно, но - назло врагам!), длинные, почти до плеч еще кудрявые волосы, протяжные интонации... Но мало ли - Кельн город художников, артистов и вообще интеллигенции и даже богемы, здесь многие как бы «слега не в себе» – "свободные художники", мог и не геем оказаться... Человека с такой подчеркнуто артистической внешностью ожидаешь встретить где-нибудь в галерее на выставке модных художников, а вовсе не за стойкой третьеразрядного отеля...
Он почему-то ко мне быстро расположился и быстро выложил биографию: ему 65, учился в Кельнском универе в 70-е - самое золотое время для этого заведения, где было много ярких профессоров, изучал литературу и философию (словом, наш человек), а потом еще учился или стажировался где-то в американском университете, я не понял в каком, и тут же он обругал американскую систему образования (совсем уж наш)... За американцев я даже вступился, сказал, что есть знаменитые университеты, по рейтингам первые в мире, назвал их... Он сказал - да, да, всё верно, но это всё естественные науки, а в гуманитарной сфере полные балбесы - и в университетах и шире - народ вообще ничего не знает, и даже в университетах только очень узкие специалисты... Вот вы что изучали? Литературу. Где? В Москве. В университете? Нет, в литературном институте, есть у нас такой, где изучают разную литературу, да еще и писать учат... (Про первое свое образование рассказывать не стал, чутье подсказывало, что он не был бы столь любезен...) Вы писатель? Нет, скорей, журналист, работал в газетах... О, прекрасно, мы, стало быть, коллеги, Вы тогда поймете... Вот представьте, разгорячился портье, разговаривал я с одним американским доцентом, специалистом по французской литературе и 19 веку, Бальзак там, Гюго и прочее... И вот я ему говорю, Дьёрдь Лукач, говорю, о Бальзаке писал трам-пам-пам парамм (я уже забыл, что там цитировал по памяти портье), Дьердь Лукач, понимаете?
Портье слегка исподлобья посмотрел на меня... Это был хоть и не прямой вопрос, то есть оставалась возможность для вежливого виража без признаний в несостоятельности, но явно носил тестовый характер... Назвался гуманитарием, почти что шрифтштеллером, смеялся над американцами — полезай в кузов – а знаешь ли кто такой Лукач?
Как ни странно, я как раз помнил, кто такой Лукач, сам не знаю по какой случайности: "О, йа-йя, знаю, это такой венгерский философ-марксист, писал тоже о литературе и о романе что-то...", – сказал я портье. Правда, это было единственное, что я помнил о Лукаче... Позже припомнил, что в институте что-то там такое читал про теорию романа в период беспощадного загруза в себя всего подряд, но что именно – уже ничего, конечно, не вспомнить, особенно в разговоре с простым немецким портье...
Но ничё се у них портье готовят капитально для встречи интуриста, Дьёрдя Лукача наизусть цитируют, наверное спецкурс какой-то был в Кельнском университете для портье - по неомарксизму и Бальзаку... Хорошо еще, что наша польская уборщица до сих пор не пыталась меня экзаменовать в польской философии и литературе...
Портье прям блаженно засиял, когда я подтвердил знание Лукача, как-будто это не меня экзаменовали, а его самого и ещё более ко мне расположился...
И вот вы представляете, затараторил он уже очень быстро, так что я даже не всё успевал понимать, – специалист по французской литературе не знает кто такой Дьёрдь Лукач!! Ну, как это может быть!?
И я тоже искренне приужахнулся – действительно, дебилы американские, Лукача и не знать! Хотел было тут же закрепить успех в глазах ночного портье-интеллектуала (это был именно ночной портье, только заступил до утра) и попытался вспомнить имя одного популярного современного немецкого философа, которого я внатуре сравнительно недавно читал и даже что-то помнил, отчего портье должен был бы просто упасть под стойку... Но прием гостей длился уже второй день, и расслабленный глинтвейном и коньяком мой мозг никак не мог подсказать нужной фамилии - Свотер, Смотер, Спотер... Слоттердайк Петер - вспомнил я наконец, но правда только дома, когда уже хорошенько отдохнул и заглянул в стоящую на полке книгу, а то бы точно валяться немцу под гостиничной стойкой. Он-то, поди, про Хомякова и Розанова и слыхом не слыхивал... Вот бы я тогда сверху-то, перегнувшись через стойку, его и проэкзаменовал, а потом бы еще и плюнул — тфу на вас! Ничему хорошему в ваших университетах не учат, ежли вы Хомякова с Розановым не знаете, у нас их каждый слесарь читал... Эх, как все-таки удачно, что я хоть и в таком по-праздничному рассредоточенном состоянии, но все же вспомнил кто такой Дьёрдь Лукач!
Немец же продолжал свой насыщенный философско-литературный монолог на повышенной скорости, и я уже, признаться, не все понимал, а перебивать не решался, мало ли еще чего-нибудь спросит, и в результате разочаруется и в нашем образовании... Кое-какие ясные фрагменты я выхватывал из его речи: в начале семидесятых он вышел из Церкви - "это не для меня" Только тут я окончательно понял, что он гей, соединив в уме всё увиденное и услышанное: манеру одеваться, протяжные, немного женственные интонации, страсть к неомарксизму и, наконец, выход из католической церкви... В Германии это формализованное деяние - нужно заявить в налоговые органы, что ты больше не хочешь быть членом церкви и платить церковный налог. Так поступает немало людей, но чаще по-тихому, из скаредности например, а вот как раз люди лево-зелёного склада и убеждений довольно часто это демонстрируют и даже подчеркивают. Ну, и - не все лево-зеленые геи, но все геи - лево-зеленые, как-то так... Вот такой у меня был приступ "дедуктивного озарения"...
И ещё - от него просто на расстоянии несло одиночеством, что довольно часто бывает с пожилыми геями, оттого-то такая почти навязчивая откровенность у гостиничной стойки с иностранцем... Помню всего два коротких периода в жизни, когда я себя вел подобным образом - вязался с задушевными разговорами ко всякому встречному-поперечному и пару раз был так грубо отшит, что и по сию пору меня кривит при воспоминаниях. Первый - после окончания училища - выйдя из-за училищного забора к девушкам в легких платьях и другим людям, одетым не по форме... И второй раз - после Афгана - по той же причине, только еще с большей, почти болезненной страстью клеился ко всем подряд с ненужными им разговорами, и не понимал, почему они от меня почти шарахаются или, по меньшей мере, равнодушны к моим излияниям. Все последующую жизнь я, скорей, избегал пустого общения...
Трудно было представить, что у него есть семья, что его кто-то ждет, и что он зарабатывает этими ночными дежурствами деньги ещё на кого-то, кроме себя... Иначе бы он здесь не работал. Я не знаю сколько платят в таких гостиницах ночным портье, но думаю, что очень мало. Это ведь обычная подработка для студентов с английским, перехватить денег на пару дней на еду, да еще и в гостинице накормят... При этом еще одна деталь из увиденного показала мне, что всё примерно так, как я и предполагал. Кто-то из постояльцев хотел расплатиться картой, а портье, беспомощно улыбаясь, сказал, что он мог бы выписать счёт, если бы ему заплатили наличными, но с карточным аппаратом он обращаться не умеет, и постояльцу придётся дождаться утра, когда придёт молодой коллега, вот он умеет... Типичный гуманитарий, сейчас ведь уже каждый второй бомж попрошайничает с таким аппаратом... Это значит, что его-то и в приличную гостиницу не взяли бы на работу, там нужны люди попроворнее, пошустрее, способные освоить аппарат для расплаты картой, по меньшей мере, и не клеиться к жильцам с лекциями по литературе...
Воот - одиночество воина, вернувшегося с войны в мирный город, где ничего о ней не знают, сравнимо лишь с одиночеством пожилого гея, которого никто не ждет, - подумалась мне немного парадоксальная, но позабавившая меня мысль...
В Германии людей, окончивших курс университета и не нашедших постоянную работу называют «академиками». И так может продолжаться всю жизнь – перебиваться с хлеба на квас случайными заработками. Это очень характерно для Кельна — университетского города с традициями и большим количеством «академической богемы"... Из них чуть не наполовину состоят кельнские таксисты, и процентов на 95 – сертифицированный отряд кельнских гидов, причём половина из них с докторскими степенями, а многие говорят на 3-х, 4-х, даже 5-ти языках (на 4-х, например, свободно говорит моя жена - типичная кельнская "академичка"), плюс всевозможные негосударственные преподаватели всего на свете, руководители кружков умелые и неумелые руки, переводчики, нештатные журналисты, вольные эксперты и консультанты в таких важных вопросах как влияние философии Кьеркегора на уровень воды в Рейне и проч и проч... Словом, тот интеллектуальный туман, из которого в том числе состоит социум всех крупных городов с университетами во всей Европе и у нас тоже, и который ежли разогнать пропеллером, мгновенно исчезнет и культура... В этом смысле мы с ним конечно — полные коллеги, это он сразу, наверное, и понял – прямо «по роже», несмотря на разные национальности и прочие разности... Отсюда и такая доверительность... «Академики» часто работают «на интеллектуальном подхвате» до глубокой старости, в любом случае пенсия очень маленькая, именно поэтому необходимо подрабатывать где только можно, хоть бы и ночным портье. Так что уборщица с высшим образованием это вовсе не исключительно российское явление...
Словом, когда из лифта вышли мои друзья, они с удивлением увидели, что мы с портье практически обнимаемся (заранее радуюсь шуткам на эту тему от суровых русских мужчин с университетом и без), во всяком случае, оживленно и дружелюбно болтаем...
Когда прощались, портье широко улыбаясь вослед, отчетливо сказал "Дьёрдь Лукач" и послал нечто вроде воздушного поцелуя, видимо, реально впечатлился...
- Что такое он тебе сказал? - спросили меня друзья, когда мы вышли.
- Дьёрдь Лукач, - повторил я, тоже улыбаясь, - кстати, знаете кто такой?
- Лукаш, Лукас? - переспросили друзья.
Оба моих гостя уверенно вспомнили кто такой президент Лукашенко, а женщина даже и знаменитого режиссера Лукаса вспомнила, автора «Звездных войн», все-таки оба закончили журфак МГУ, не хухры... Но про Лукача никто из них даже не слыхал, честно признались... Уж, про Хомякова с Розановым я их спрашивать не стал, я ж не ночной портье, меня дома ждут...


Гостиница, кстати, та самая...
шарф

Ирландские очерки. Ирландский язык, полиглот Мэрфи и во что одеты дублинские женщины

Новая порция ирландских очерков: об утрате языка, опять о Джойсе и "народных джойсоведах", об ирландских женщинах...

"Элегантней всех в Дублине одеты японки (как, впрочем, и везде). Сами же ирландки одеваются как-то хаотично-бестолково и даже вульгарновато, в какое-то немыслимое соединение цветов и случайных одеяний. Скажете, почему я знаю, что это ирландки, а не приезжие? А всё просто, все остальные – то есть туристическая толпа, одеты в международную униформу всех туристов – шорты, майки, фотоаппараты (теперь смартофоны), небольшие сумки для денег и воды – через плечо, в руках держат карты. В жару – панамы, в дождь – дождевики. Молодые японки умудряются иногда и в этом во всем выглядеть элегантно (и вообще – никакая нация кроме них тотальной элегантностью не отличаются, только выборочной), по этому признаку их, кстати, можно отличить от китайцев."

"По статистике, пользуется ирландским в обиходе 2-3 % населения, в основном, живущих на западном побережье, приходилось встречать цифры и 1,5 %, самую большую цифру, которую называют – это 4 %, но это вряд ли, поскольку встретилась только в одном месте.

Ну, вот не могла не напроситься лестная нам аналогия: а вот наши татары, в нашей, известной всему миру "тюрьме народов", говорят по-татарски, ингуши по-ингушски, якуты по-якутски, осетины по-осетински. Внутрироссийские языки взяты мною случайно, первое, что на ум пришло. Но потом посмотрел статистику по ним и оказалось, что на каждом из этих языков говорит народу в разы больше, чем ирландцев на ирландском. По-якутски - 450 тыс, по-ингушски - 306, по-осетински – свыше 500 тыс. Про татар я вообще молчу – на языке говорит 4,5 млн человек!"



аптека Свени, где Блум купил мыло жене Молли


Внутренности аптеки

И дальше: разные женские типы. описанные в очерке




шарф

Бык Маллиган, башня Мартелло и стрельба из пистолета в замкнутом помещении (из заметок про Ирландию)

В начале августа довелось прокатиться, хоть и коротко, по Ирландии, исходили Дублин в том числе и "путем Блума". Это часть очерков про поездку на знаменитую башню Мартелло, с которой начинается роман... Материал опубликован на портале "Контекст"

...мы заметили, что все люди, имеющие отношение к Джойсу, все эти одинокие интеллектуалы-энтузиасты, поддерживающие память о нем и затягивающие нас в эту увлекательную игру "пройди по Дублину путем Блума" – все они говорят таким дружелюбно-вкрадчивым, суггестивно-щелестящим тихим голосом, которым обычно разговаривают психотерапевты с пациентом, лежащим уже на кушетке. Трудно представить, что эти люди могут орать, например, или грубить, ругаться. Только погружать в гипнотический сон с видениям. И еще все они эдак кротко и приветливо улыбаются, это вам не американская бизнес-улыбка до ушей, это другая – мягкая, сочувствующая человеческому существованию в принципе. Так и ждешь, что они еще к этой улыбке - положат тебе руку на жилетку, погладят и успокоят: "Тихо-тихо, Вася, не нервничай, всё уже позади, ложись вот сюда на кушеточку, милый, щас мы тебе почитаем Улисса нараспев, все забудется…"


Неизвестная нам девица, приехавшая на башню почитать Улисса


Вход в музей и вестибюль пристроенный в 70-х, когда там жил Джойс, они входили по железной внешней лестнице прямо на второй этаж.


Башня в разрезе, вот они жили во втором этаже


С птичьего полета - башня и рядом дом арихтектора, который затеял купить башню и сделать музей


Дом архитектора Майкла Скотта
Collapse )


Эти милейшие сотрудники-энтузиасты музея (внизу тое они)




Витрина с личными вещами - жилет, трость, гитара, галстук Беккета


Галстук отдельно


Сундук Норы и дверь на второй этаж


Обстановка комнаты



Лестница на второй этаж


Окошко-бойница


Портрет Норы
шарф

Говорит и заговаривается Москва (о Доренко)

По моему скромному мнению, покойного Доренко даже и нельзя назвать журналистом. Он прославился именно как пропагандист разговорного жанра. Самым ярким деянием в его карьере был отстрел блока Примакова и Лужкова на выборах в Думу в 1999 году, чем он занимался оголтело и за отдельные, видимо, деньги от Березовского, с кем, по разным тогдашним еще утечкам, координировал этот расстрел... А оголтелость и цинизм, с которыми он выполнял эту работу по найму не соотностится ни с какими представлениями о журналистике, да и человеческой морали тоже... Так что после того, как он сделал гнусный репортаж из операционной, где Примакову меняли суставы - "гляньте, мол, вот опять нам инвалида подсовывают..." ему бы приличный человек не должен бы и руки подать, а уж из профессии надо бы - поганой метлой... А вот подиж ты - еще 20 лет благополучно проквакал в теле и радиоэфире, как все быстро забывается...

А ведь Примаков был тогда единственной надеждой всех здравомыслящих людей, часто в независимости от партийной окраски, в качестве альтернативы безумному Ёлкину и его окружению, на руку которым сыграл тогда Доренко. И он не мог этого не понимать. Помню ощущение брезгливости от его выступлений, репортажами их не назовешь, это было циничное поливание дерьмом за крупные деньги, все знали, что это так, и он знал, что все это знают и понимают что происходит, но это только добавляло ему нахрапу... Цинизм, это когда делаешь неприличное с восторгом. Вот он и был таким восторженным брандспойтом, подключенным к канализации (Березовскому)...

В последнее время мне тоже доводилось, по большей части случайно, слышать короткие монологи постаревшего Доренко на разных ток-шоу.... Удивительное дело, проработав всю жизнь, так сказать, в "разговорном жанре", он, тем не менее, не мог внятно изложить даже простейшей мысли... Тяжкое впечталение производил это громкий, почти кричащий захлебывающийся голос, да еще с такой инонацией (с вызывающим протягом гласных в конце: "ну, ты что внатуре страх потерял, даа?"), с которой объяснялась шпана в подворотне эпохи развитого социализма... Никто уж даже этого и не помнит из свежей поросли... Понять, что он говорил и к кому выражал претензию своей странной интонацией, было совершнно невозможно... Довольно тяжкое впечаление, в эти минуты мне его становилось немного жаль, как по-человечески жаль становится придурка Невзорова в красном пальте, который тоже работает в том же жанре - еще пожалуй хуже, но диагноз тот же...

Были ли у него вообще какие-то хоть убеждения - не ясно... Из того, что он говорил, понять было совершенно ничего невозможно, Скорее, не было никаких - куда ветер подует...

Вообще - много и попусту говорить это не профессия, это навык, возможно врожденный, который рано или поздно доводит до безумия... То есть рано или поздно говоримое становится чем-то самостоятельным и управляет говорящим, он его уже сам не понимает... Да оратору это уже не кажется важным, то есть не важным становится понимание его еще кем-то, а важным только то, что он сам стоит вот такой красивый в красном пальте и говорит, сам процесс говорения, самоупоение... Так что, ежли ты не прокурор/адвокат, либо преподаватель, который "излагает материал" по определенной, заранее продуманной схеме, то такого хаотического буреломного пиздежа следует избегать любой ценой для душевного здоровья, прежде всего, самого говорящего... Мозг выносит почище водки. Тут уместно вспомнить народную мудрость: говори, да не заговаривайся... То есть народ давно отметил эту особенность болтунов, порождать непролазный туман из сказанного, который уже не поддается ни логике, ни пониманию.

В заключении повторю уже для зануд одну банальность, почти пошлость: да, гибель трагическая, по-человечески жаль, нехай бы жил... но вот память моя об нем именно такая, не вижу необходимости скрывать эту оценку, он мне не друг-не брат, в каких-то особенно благородных деяниях на благо отечества тоже замечен не был, а другого случая сказать не представится, поскольку помнить о нем будут недолго...
PS. А вот тут мне еще добрые люди подсказали, что он еще и за Майдаун 2004 топил... Тоже характерный симптом...

шарф

Ночной портье-2 (святочный рассказ)

Встречал-провожал московских знакомых, приехавших посмотреть на западное Рождество, дожидался их в вестибюле небольшой гостинички в центре Кельна. Пока ждал, разговорился с портье, точнее, это он со мной разговорился...
Немолодой, любезный, разговорчивый кельнский гей. Что гей, понял не сразу, но догадка мелькнула: высокий, худой, антураж подчеркнуто художественно-богемный - длинный замотанный вокруг шеи шарф (явно мешает работать за стойкой, да и не холодно, но - назло врагам!), длинные, почти до плеч еще кудрявые волосы, протяжные интонации... Но мало ли - Кельн город художников, артистов и вообще интеллигенции и даже богемы, здесь многие как бы «слега не в себе» – "свободные художники", мог и не геем оказаться... Человека с такой подчеркнуто артистической внешностью ожидаешь встретить где-нибудь в галерее на выставке модных художников, а вовсе не за стойкой третьеразрядного отеля...
Он почему-то ко мне быстро расположился и быстро выложил биографию: ему 65, учился в Кельнском универе в 70-е - самое золотое время для этого заведения, где было много ярких профессоров, изучал литературу и философию (словом, наш человек), а потом еще учился или стажировался где-то в американском университете, я не понял в каком, и тут же он обругал американскую систему образования (совсем уж наш)...

Та самая гостиница "Три короля"
Collapse )
За американцев я даже вступился, сказал, что есть знаменитые университеты, по рейтингам первые в мире, назвал их... Он сказал - да, да, всё верно, но это всё естественные науки, а в гуманитарной сфере полные балбесы - и в университетах и шире - народ вообще ничего не знает, и даже в университетах только очень узкие специалисты... Вот вы что изучали? Литературу. Где? В Москве. В университете? Нет, в литературном институте, есть у нас такой, где изучают разную литературу, да еще и писать учат... (Про первое свое образование рассказывать не стал, чутье подсказывало, что он не был бы столь любезен...) Вы писатель? Нет, скорей, журналист, работал в газетах... О, прекрасно, мы, стало быть, коллеги, Вы тогда поймете... Вот представьте, разгорячился портье, разговаривал я с одним американским доцентом, специалистом по французской литературе и 19 веку, Бальзак там, Гюго и прочее... И вот я ему говорю, Дьёрдь Лукач, говорю, о Бальзаке писал трам-пам-пам парамм (я уже забыл, что там цитировал по памяти портье), Дьердь Лукач, понимаете?
Портье слегка исподлобья посмотрел на меня... Это был хоть и не прямой вопрос, то есть оставалась возможность для вежливого виража без признаний в несостоятельности, но явно носил тестовый характер... Назвался гуманитарием, почти что шрифтштеллером, смеялся над американцами — полезай в кузов – а знаешь ли кто такой Лукач?
Как ни странно, я как раз помнил, кто такой Лукач, сам не знаю по какой случайности: "О, йа-йя, знаю, это такой венгерский философ-марксист, писал тоже о литературе и о романе что-то...", – сказал я портье. Правда, это было единственное, что я помнил о Лукаче... Позже припомнил, что в институте что-то там такое читал про теорию романа в период беспощадного загруза в себя всего подряд, но что именно – уже ничего, конечно, не вспомнить, особенно в разговоре с простым немецким портье...
Но ничё се у них портье готовят капитально для встречи интуриста, Дьёрдя Лукача наизусть цитируют, наверное спецкурс какой-то был в Кельнском университете для портье - по неомарксизму и Бальзаку... Хорошо еще, что наша польская уборщица до сих пор не пыталась меня экзаменовать в польской философии и литературе...
Портье прям блаженно засиял, когда я подтвердил знание Лукача, как-будто это не меня экзаменовали, а его самого и ещё более ко мне расположился...
И вот вы представляете, затараторил он уже очень быстро, так что я даже не всё успевал понимать, – специалист по французской литературе не знает кто такой Дьёрдь Лукач!! Ну, как это может быть!?
И я тоже искренне приужахнулся – действительно, дебилы американские, Лукача и не знать! Хотел было тут же закрепить успех в глазах ночного портье-интеллектуала (это был именно ночной портье, только заступил до утра) и попытался вспомнить имя одного популярного современного немецкого философа, которого я внатуре сравнительно недавно читал и даже что-то помнил, отчего портье должен был бы просто упасть под стойку... Но прием гостей длился уже второй день, и расслабленный глинтвейном и коньяком мой мозг никак не мог подсказать нужной фамилии - Свотер, Смотер, Спотер... Слоттердайк Петер - вспомнил я наконец, но правда только дома, когда уже хорошенько отдохнул и заглянул в стоящую на полке книгу, а то бы точно валяться немцу под гостиничной стойкой. Он-то, поди, про Хомякова и Розанова и слыхом не слыхивал... Вот бы я тогда сверху-то, перегнувшись через стойку, его и проэкзаменовал, а потом бы еще и плюнул — тфу на вас! Ничему хорошему в ваших университетах не учат, ежли вы Хомякова с Розановым не знаете, у нас их каждый слесарь читал... Эх, как все-таки удачно, что я хоть и в таком по-праздничному рассредоточенном состоянии, но все же вспомнил кто такой Дьёрдь Лукач!
Немец же продолжал свой насыщенный философско-литературный монолог на повышенной скорости, и я уже, признаться, не все понимал, а перебивать не решался, мало ли еще чего-нибудь спросит, и в результате разочаруется и в нашем образовании... Кое-какие ясные фрагменты я выхватывал из его речи: в начале семидесятых он вышел из Церкви - "это не для меня" Только тут я окончательно понял, что он гей, соединив в уме всё увиденное и услышанное: манеру одеваться, протяжные, немного женственные интонации, страсть к неомарксизму и, наконец, выход из католической церкви... В Германии это формализованное деяние - нужно заявить в налоговые органы, что ты больше не хочешь быть членом церкви и платить церковный налог. Так поступает немало людей, но чаще по-тихому, из скаредности например, а вот как раз люди лево-зелёного склада и убеждений довольно часто это демонстрируют и даже подчеркивают. Ну, и - не все лево-зеленые геи, но все геи - лево-зеленые, как-то так... Вот такой у меня был приступ "дедуктивного озарения"...
И ещё - от него просто на расстоянии несло одиночеством, что довольно часто бывает с пожилыми геями, оттого-то такая почти навязчивая откровенность у гостиничной стойки с иностранцем... Помню всего два коротких периода в жизни, когда я себя вел подобным образом - вязался с задушевными разговорами ко всякому встречному-поперечному и пару раз был так грубо отшит, что и по сию пору меня кривит при воспоминаниях. Первый - после окончания училища - выйдя из-за училищного забора к девушкам в легких платьях и другим людям, одетым не по форме... И второй раз - после Афгана - по той же причине, только еще с большей, почти болезненной страстью клеился ко всем подряд с ненужными им разговорами, и не понимал, почему они от меня почти шарахаются или, по меньшей мере, равнодушны к моим излияниям. Все последующую жизнь я, скорей, избегал пустого общения...
Трудно было представить, что у него есть семья, что его кто-то ждет, и что он зарабатывает этими ночными дежурствами деньги ещё на кого-то, кроме себя... Иначе бы он здесь не работал. Я не знаю сколько платят в таких гостиницах ночным портье, но думаю, что очень мало. Это ведь обычная подработка для студентов с английским, перехватить денег на пару дней на еду, да еще и в гостинице накормят... При этом еще одна деталь из увиденного показала мне, что всё примерно так, как я и предполагал. Кто-то из постояльцев хотел расплатиться картой, а портье, беспомощно улыбаясь, сказал, что он мог бы выписать счёт, если бы ему заплатили наличными, но с карточным аппаратом он обращаться не умеет, и постояльцу придётся дождаться утра, когда придёт молодой коллега, вот он умеет... Типичный гуманитарий, сейчас ведь уже каждый второй бомж попрошайничает с таким аппаратом... Это значит, что его-то и в приличную гостиницу не взяли бы на работу, там нужны люди попроворнее, пошустрее, способные освоить аппарат для расплаты картой, по меньшей мере, и не клеиться к жильцам с лекциями по литературе...
Воот - одиночество воина, вернувшегося с войны в мирный город, где ничего о ней не знают, сравнимо лишь с одиночеством пожилого гея, которого никто не ждет, - подумалась мне немного парадоксальная, но позабавившая меня мысль...
В Германии людей, окончивших курс университета и не нашедших постоянную работу называют «академиками». И так может продолжаться всю жизнь – перебиваться с хлеба на квас случайными заработками. Это очень характерно для Кельна — университетского города с традициями и большим количеством «академической богемы"... Из них чуть ни наполовину состоят кельнские таксисты, и процентов на 95 – сертифицированный отряд кельнских гидов, причём половина из них с докторскими степенями, а многие говорят на 3-х, 4-х, даже 5-ти языках (на 4-х, например, свободно говорит моя жена - типичная кельнская "академичка"), плюс всевозможные негосударственные преподаватели всего на свете, руководители кружков умелые и неумелые руки, переводчики, нештатные журналисты, вольные эксперты и консультанты в таких важных вопросах как влияние философии Кьеркегора на уровень воды в Рейне и проч и проч... Словом, тот интеллектуальный туман, из которого в том числе состоит социум всех крупных городов с университетами во всей Европе и у нас тоже, и который ежли разогнать пропеллером, мгновенно исчезнет и культура... В этом смысле мы с ним конечно — полные коллеги, это он сразу, наверное, и понял – прямо «по роже», несмотря на разные национальности и прочие разности... Отсюда и такая доверительность... «Академики» часто работают «на интеллектуальном подхвате» до глубокой старости, в любом случае пенсия очень маленькая, именно поэтому необходимо подрабатывать где только можно, хоть бы и ночным портье. Так что уборщица с высшим образованием это вовсе не исключительно российское явление...
Словом, когда из лифта вышли мои друзья, они с удивлением увидели, что мы с портье практически обнимаемся (заранее радуюсь шуткам на эту тему от суровых русских мужчин с университетом и без), во всяком случае, оживленно и дружелюбно болтаем...
Когда прощались, портье широко улыбаясь вослед, отчетливо сказал "Дьёрдь Лукач" и послал нечто вроде воздушного поцелуя, видимо, реально впечатлился...
- Что такое он тебе сказал? - спросили меня друзья, когда мы вышли.
- Дьёрдь Лукач, - повторил я, тоже улыбаясь, - кстати, знаете кто такой?
- Лукаш, Лукас? - переспросили друзья.
Оба моих гостя уверенно вспомнили кто такой президент Лукашенко, а женщина даже и знаменитого режиссера Лукаса вспомнила, автора «Звездных войн», все-таки оба закончили журфак МГУ, не хухры... Но про Лукача никто из них не даже слыхал, честно признались... Уж, про Хомякова с Розановым я их спрашивать не стал, я ж не ночной портье, меня дома ждут...
шарф

Генри Торо Брянской губернии

Уходящий 2018 был отмечен для меня большой утратой, в марте внезапно от рака умер мой друг - брянский писатель Михаил Лайков. За прошедшее время удалось опубликовать его писанную перед смертью пьесу и собрать воспоминания о нем товарищей разного периода жизни. Все это благодаря содействию и участию главного редактора журнала "Москва" писателя Владислава Артемова. Еще раз спасибо ему и товарищам, откликнувшимся на просьбу о воспоминаниях.Публикация пьесы и наших мемуаров в конце - здесь.
Теперь на очереди публикация книги.

Я же вытаскиваю из общей публикации свой очерк о Михаиле, поскольку там не только о нем. но немного еще и о поколении тех, кому сейчас 50-60 +


***
Позднеимперское время тянется медленно, и советское не исключение, как будто сгущенка варится, а потом еще так же медленно в чашку наливается — рука устает держать банку. Для мух — липучки, для людей — тянучки, а чтоб выпить водки, надо долго стоять в очереди — уже либо и пить-то расхочется, либо, наоборот, сразу вусмерть... Даже флаг по флагштоку пионерской дружины ползет неимоверно медленно, успевают и марш сыграть, и вскинутая в пионерском салюте рука онеметь... Все процессы замедляются, включая биологические. Например, замедляется даже процесс поумнения вместе с процессом возмужания. Расслабуха, инфантильность и густой храп — всеобщее состояние. кстати, об этом даже тогда писали довольно много всяких статей в журнале «Ровесник», пытаясь разбудить хотя бы молодежь, вот и посейчас помню. И это понятно — все возможности изначально ясны, за выживание не надо драться-кусаться, грызть окружающих — отсюда и позднее возмужание. Интеллектуальные горизонты тоже обозримы — перебродивший и прокисающий соцреализм, а с какими-либо идеями за пределами марксизма, он же ленинизм, даже ознакомиться было негде. Умники скупали хитропродвинутые сборники «Критики буржуазный течений...», там можно было ухватить лишь дальние отголоски тех идей, которыми жило остальное человечество.

Нынче на волне интереса к советскому времени распространился миф о каких-то невероятных советских «социальных лифтах», которые сновали туда-сюда... Не все, к сожалению, помнят и позднесоветскую поговорку по этому поводу о детях генералах, которые никогда не станут маршалами, поскольку у маршалов есть свои дети. Эти «лифты» приходят в движение во времена смут и революций, войн и хаоса, что случилось несколько позже, вот тогда они начинают мельтешить, как челноки на ткацкой фабрике. А в позднесоветское время, на которое пришлась наша с ним юность (мы с одного с ним, 60-го года), эти «лифты» больше были похожи на гусеницу, ползущую по забору, на котором нарисовано крупное слово из трех букв...

Мы все состоим из контекстов, время многое в нас разъясняет, посему и прибег к такой экспозиции из тех времен, нынче слегка подзабытых, чтоб лучше можно было понять умственный и человеческий склад Михаила Лайкова. Вот это позднее выколупывание из скорлупы — это наше родное, общее и для поколения. Пока ума-то наберешься — такого наворотишь...

Писатель Михаил Лайков

Collapse )
К укладке в голову более или менее приличного гуманитарного образования мы приступили тоже довольно поздно по традиционным меркам — в 26 лет, поступив в литинститут. Тогда была распространена еще пролеткультовская по происхождению идея, что сначала человек, особенно литератор, должен был получить «жизненный опыт», а потом уж получать образование, усваивать культуру... В советских семьях более высокого социального статуса и достатка поступали традиционным способом — сначала учиться, а потом жениться, мы же были из простых семей, поэтому у нас было все наоборот, включая женитьбу.

У меня к тому времени за плечами были недопережеванный и недопереваренный умственно и эмоционально Афган, учеба в военном училище и трудовые потуги на традиционном для начинающего сочинителя поприще — по дворницко-грузчицкой части. У него, мне казалось, все было завернуто даже круче и одновременно угрюмей. Родом он из деревни, затем армия, затем беспросветная работа на шинном заводе в Днепропетровске и беспросветное же пьянство в еще довольно юном возрасте. А потом он вдруг бросил пить, как бы очнувшись, стал писать и поступил в литинститут. Интересно, что этот период запойного пьянства он рассматривал как довольно важный жизненный и, боюсь сказать это слово, но все же — «духовный» опыт, опыт преодоления, по крайней мере... Он его не стыдился, а говорил об этом времени с какой-то напряженной скорбью. Хотя обычно это скрывают. Похожее происхождение и в чем-то сходный жизненный опыт нас сближал и сдружил на годы...

А эта поздняя лихорадочная утрамбовка культуры в себя наложила определенный отпечаток на наш характер и писанину... Прилежание наше было страстным и компенсаторно мотивированным, хотелось «восполнить пробелы», обогнать младших товарищей, которым повезло больше, и им не пришлось запойно пить, работать на шинном заводе или воевать. Процесс загрузки знаниями шел круглосуточно, тройным навалом. Пользовались всем — от совковой лопаты до экскаватора, что, разумеется, не могло не породить некоторого мировоззренческого хаоса и трудностей с переработкой информации, но до серьезных повреждений не дошло, психика была здоровой... Довольно быстро менялись взгляды — на мир, на политику, на литературу и религию. Все эти важнейшие сдвиги шлифовались в бесконечных дневных и ночных прениях. Помню, что мы почти не отвлекались на бытовуху, на какую-то суету, девчонок, развлечения, то есть на разговоры обо всем этом, на какие-то сильные переживания по этим поводам. То есть у каждого из нас были какие-то влюбленности-разлюбленности, но я не помню, чтобы мы это обсуждали. Также не помню, чтоб мы с ним пошли куда-то вместе развлекаться, например; ну, кроме бани, где продолжались все те же разговоры... Мы совершали труднейшую, напряженнейшую работу по совместному переустроению мира в своих головах, работа отнимала все наши силы и время, было бы странно искать от нее отпуска и развлечений. Зачем было заниматься пустяками? С тех пор картина мира уже навеки будет нашего совместного производства, пусть и с позднейшими заплатками...

Помню, как мы несколько лет перепечатывали с ним «подпольную литературу» — все, что нельзя было прочитать при Советах легально, на взломанном исполкомовском ксероксе, который я охранял по ночам... У меня и по сию пору хранится гора этих переплетенных ксероксов; наверное, и у него в деревне тоже... Зачастую мы тут же их читали и тут же обсуждали прочитанное. Иногда после насыщенной «книгоиздательской» ночи мы шли сразу в литинститут и там изнемогали на занятиях, а иногда в баню, где продолжали споры-обсуждения, а потом уж спать... По согласию, мы ни разу не нажились на этих перепечатках, хотя спрос был, а денег у нас не было. Если были силы и возможность, печатали для многих товарищей — кто попросит.

Окончание института пришлось на 1991 год, незадолго до переворота и накануне крушения СССР. Он должен был решить, куда ехать жить, чем заняться. Эту проблему решали многие выпускники литинститута, литературная жизнь бурлит в столицах и едва булькает в провинции. Хотя в это время уже все начинало рассыпаться от Москвы до самых до окраин. Но в его случае эта проблема осложнялась еще тем, что его семья — жена и двое детей — жила на Украине, а он был родом из захолустной деревни Николаевки на краю Брянской области. Остаться в Москве у него шансов не было, для этого нужно иметь другие качества характера, другие зубы, локти, улыбку... От Украины, откуда он поступил в литинститут, он тоже отвращался, он уже очень хорошо представлял, куда там все катится, еще по перестроечным впечатлениям, наезжая туда из Москвы во время учебы. Вернуться же с семьей в родную деревню Николаевку, откуда он призывался в армию, — это тогда казалось слишком эксцентричной идеей, на уровне религиозного отшельничества...

Во-первых, это не самое удачное место для начала литературной карьеры для уже успешно заявившего о себе писателя.

Во-вторых, у него было двое маленьких детей, которых надо было кормить, учить, что в деревне делать непросто. Да и украинка-жена не очень-то хотела уезжать из более благоустроенных обстоятельств на востоке Украины (большое село в днепропетровской области) в какую-то захолустную деревню на Брянщине.

Но, пожалуй, главное — это была территория, на которую выпали радиоактивные осадки от Чернобыля, и большинство местных жителей из его деревни уже сбежало, пока он учился в институте. Так что ехать ему было, в сущности, некуда...

Поначалу он честно пытался жить на Украине с семьей, временами сбегая, главным образом от украинских безумств, к себе на родину, в Николаевку, к родителям, там писал и работал по хозяйству. Результатом этих постоянных перемещений стали две книги, обе напечатанные в журнале «Москва». Одна книга о жизни в этой самой политой Чернобылем деревне, о пьянстве и нищете, об умирании деревни. Другая — об Украине и о том, что там происходит в сознании, в политике и в обычной жизни людей в этом самом поселке, где жила его семья. Последняя книга называлась «Гуляй, Украина!» и была опубликована в № 4 за 1998 год журнала «Москва»... Это очень горькая и смешная книга одновременно. Горькая потому, что он в подробностях описывает, как постепенно сходит с ума на идее незалежности и самовозвеличивания простодушное в общем-то население восточных областей Украины, прежде даже не помышлявшее ни о чем подобном. Этим же она и смешная.

У него очень хорошо было развито чувство детали, мимолетной характеристической ситуации, сказанного вроде бы невзначай, но очень показательного слова, он умел подметить отдельные особенности украинской жизни, приобретавшие в этом контексте символическое звучание... Не случайно к этой книге на Украине и тогда, и по сию пору относятся как к «Окаянным дням» Бунина при советской власти, чем-то она действительно похожа на бунинскую. К моменту публикации этой книги в «Москве» стало окончательно ясно, что жить на Украине ему нельзя. Он не сможет, и ему не дадут...

Некоторое время он пытался зацепиться в Ярославле, у друзей, где стала выходить при его участии живая культурно-литературная газета, которых в те годы открывалось довольно много; впрочем, закрывалось еще больше, как-то литература перестала быть всем нужна. И ежели сейчас мы к этому постепенно привыкли, то тогда это была очень неожиданная реальность. казалось, рушится сама жизнь... После короткого периода процветания это предприятие лопнуло, жить стало негде и не на что. Остался один путь — вернуться в родную деревню. Затем он делает несколько попыток перевести семью на Брянщину, украинская жена приезжала туда, присматривалась, но жить там не смогла, и ее тоже можно было понять... Там было все чужое и очень захолустное... Тогда он забрал сына (на Украине с женой осталась младшая дочь) и стал жить в этой деревне вместе с сыном и родителями, постепенно развивая апологию своего лесного отшельничества.

Мне иногда кажется, что его грандиозные краеведческие изыскания последних лет жизни, которые у многих вызывали крайнее удивление, были именно частью этой апологии жительства на родной земле, откуда все сбежали еще в 90-е, а оставшиеся перемерли. К моменту его смерти в марте 2018 года в Николаевке, кроме него и его второй жены Натальи (мужественной, любящей женщины, которая переехала к нему из безопасного и благоустроенного райцентра), проживало еще только семь человек, все пенсионеры. Хотя, по его словам, в 80-х, перед Чернобылем, в деревне проживало почти 700 человек, была школа, асфальтированные дороги, приличная инфраструктура — всех разогнал Чернобыль. По официальным данным, в районе его деревни радиационный фон был одним из самых высоких.

Если коротко, его непонятно откуда пришедшая идея исторических изысканий заключалась в следующем... В высоком радиационном фоне его родной деревни виноват вовсе не Чернобыль, а некая случившаяся в этих местах и вообще на всем юго-западе Древней Руси в XIII веке глобальная катастрофа, скорее всего космического происхождения, возможно метеоритного. Для доказательства он обращался к сравнению летописных источников, а также пришлось освоить основы нуклеарной физики. Например, он считал, что разорение Руси XIII века было не следствием монголо-татарского нашествия, а, напротив, причиной. То есть сначала Русь «пришла в запустение» от какой-то неясной катастрофы, а потом уж «слетелись коршуны» — монголо-татары, добить-поживиться. Кроме глубокого изучения русской истории, летописей, он увлекся жизнью метеоритов, нуклеарным анализом и исследованиями воздействия радиации на природу и живые организмы. Увлекся археологией, сам проводил изыскания в окрестных лесах, собрал коллекцию каких-то важных, как ему казалось, черепков... Его письма середины и конца двухтысячных мне в Германию из Николаевки полны странных просьб — например, разыскать через интернет какие-то американские исследования радиационного фона обратной стороны Луны и разных планет, да и вообще всяческих летающих по космосу тел. При помощи многознающей иностранные языки жены я искал нужные ему сведения — чего не сделаешь ради товарища... Хотя, конечно, мы успокаивали себя тем, что он пишет научно-фантастический роман — что было бы более логично при таких просьбах, — а не исследования по истории Брянской губернии.

Скажете, все это выглядит слишком экстравагантно и фантастично, чтобы не заподозрить его в помешательстве — следствии захолустного житья и одиночества? Алкоголь он, повторяю, не употреблял. Что ж, признаюсь, и ко мне заползала такая мысль... Однако когда мне довелось познакомиться с результатами его исследований, изложенных в простом и увлекательном повествовании, наподобие «Памяти» Чивилихина, и опубликованном в той же «Москве» (2008. № 6), я в значительной степени переменил свое мнение — так все было обстоятельно и логично разъяснено и доказано. И уж во всяком случае это было сделано более убедительно и с большей любовью к истории и самому здравому смыслу, чем в исторических сочинениях одного отмороженного математического академика, завалившего своей историко-фантастической белибердистикой все прилавки книжных магазинов страны на целые десятилетия... Мы, кстати, обсуждали с ним этот феномен, и возможности издания Мишиной книги, и интерес к ней... Я говорил, что это и возможно, и интересно, но он не особенно хотел участвовать в предварительной рекламе своих идей...

Кроме прочего, из изысканий Михаила следовало, что радиация в Николаевке была всегда, по меньшей мере с XIII века... И ничего, жили как-то люди, строили дома, церкви, собирали урожай... Другими словами, зря народ побежал отсюда после Чернобыля, это не так уж и опасно... Кто знает, может, эта его концепция и вдохновение, которое он в нее вкладывал, и стоили ему ранней смерти от ракового заболевания? Хотя все его близкие эту мою догадку опровергают, но вполне возможно, он сумел увлечь своей уверенностью в безопасности этой зоны и их...

Все эти годы, за исключением пяти, наверное, последних лет, мы переписывались... Письма его остроумны и обстоятельны... По три-четыре страницы мелким, неразборчивым почерком с обеих сторон, а иногда еще какие-то дописки на клочках... И помню, что меня это очень раздражало, даже времени на прочтение-разбор они требовали немалого, которого так не хватает обычно, ежели ты в расцвете сил, живешь в большом городе и надо кормить семью... Я уговаривал его писать мне на машинке, если уж не может завести интернет... Сейчас вот, перечитывая его письма, с раскаянием понимаю, что кое-что вижу как будто впервые, а тогда — либо читал невнимательно, либо даже пропускал, не имея достаточного времени и прилежания, чтоб сосредоточиться. Но интернет он там не мог завести при всем желании: там связи почти не было; чтоб позвонить из деревни, он должен был залезть там чуть ли не на самую высокую сосну — оттуда брало.

Для него и время там текло по-другому, не так, как для нас, в городе... У него там был лес (шумел сурово), собаки, пчелы, любимая женщина, и он не раз писал мне, что счастлив и в принципе доволен жизнью... Но там не было необходимого ему, кроме всего перечисленного, интеллектуального и душевного мужского общения с друзьями и единомышленниками, которое так связывало нас в годы учебы... Именно поэтому его письма были такими длинными и обстоятельными. Сейчас, живя в Германии и будучи отделен от нормального русского общения, я его особенно хорошо понимаю, хоть у меня для этой цели и есть интернет, а вот у него не было...

Помню, как он написал и напечатал в той же «Москве» повесть про свою несчастную, политую Чернобылем Николаевку, про беспросветную жизнь там на рубеже и в середине 90-х, пьянство, бессмысленность существования («Безотцовщина. Хроника». Москва. 1997. № 1). Ему дали литературную премию журнала, он приехал в Москву, а потом в письме рассказывал забавную историю, связанную с этой повестью... Писал, что на фуршете к нему подошел «один московский критик» и спросил, как, мол, он не боится писать столь откровенно и нелицеприятно про родную деревню, многих называя по именам? И восклицал по этому поводу: «Леша, это как же нужно оторваться от жизни, живя в Москве, чтоб не понимать, что если провести окружность радиусом 100 км от Николаевки, то в обрисованной области если и остались какие-то навыки чтения, то проверить их не на чем... Газет у нас нет, литературных журналов тем более...»

Это действительно было время, когда и те, кто умел читать, разучились. А еще через пару месяцев пишет: «А вот помнишь, я удивлялся наивности московского критика, а он, как оказалось, будто в воду глядел... Приезжаю я на родину — на станцию в райцентр, там до деревни еще верст 30, стоит подвода с Николаевки, на ней знакомый мужик. Как только меня увидел, подпрыгнул с подводы и кричит: “Чиитали, чиитали, Толстой ты наш ненаглядный...”»

Оказалось, что в областном центре, в Брянске, в библиотеке работал односельчанин, который пролистывал литературные журналы, увидел земляка и передал сочинение на областное радио. А те, недолго думая, исполнясь гордости за своего брянского, читали это целый месяц по радио чуть ли не на всю область, включая родной колхоз... Сельскохозяйственные работы на период литературных чтений в этом колхозе прекращались, все слушали, раскрыв рты, смеялись, перемигивались, некоторые даже пить бросили...

Миша рассказывал, что домой в тот приезд пробирался огородами, думал, что хату подпалят... Но земляки оказались благонастроены к его насмешливой критической интонации, просили продолжать в том же духе. Обижались только, ежели он кого не описал, пусть бы и в пьянстве-гулянстве, это на Руси не порок...

Кажется, в этой деревне вообще не пить можно было лишь в том случае, если ты, например, оказался писателем и при этом ищешь следы древних цивилизаций в окрестных лесах (что он и делал), да и вообще не сильно погружен в потоки повседневности... Все остальные пили. В одном из писем он сообщает: вот, мол, сижу пишу тебе письмо, а за окном по деревне бегает здоровенная баба с колом в руках и пытается огреть им каких-то незримых чудовищ (хорошо еще, что незримых). После получения пенсии она пребывала в двухнедельном запое и всех входящих встречала топором, а теперь вот запой кончился, и она вышла на свободу... Наконец ей вроде бы удалось кого-то настигнуть прямо под его окнами, она лупит этим дрыном изо всей силы по грязи и орет на всю деревню: «ну что, сука, попался!»

Жизнь в деревне, несомненно, была его сознательным выбором. Тут он вряд ли нуждался в нашей жалости, сочувствии, которые иногда слышались из уст товарищей по отношению к нему. Конечно, если представить, что у человека есть безграничные возможности выбора и нет нужды в деньгах, то, вполне возможно, он жил бы на Таити, на Гаити или стал бы китайским императором... Но что говорить об этом иллюзорном выборе? Однако даже в пределах его реального существования у него были разные возможности устроиться в Брянске или в райцентре Красная Гора, он был очень образованный человек, умелый журналист, обстоятельный и ответственный труженик, думаю, ему не трудно было бы сделать минимальную карьеру и зажить «нормальной человеческой жизнью» в городе и суете. Но он выбрал лесное, захолустное жительство, свободу, одиночество и размышления и так прожил почти 30 лет (а не к тому ли мы с ним стремились еще в институте?)... Пусть это многим покажется странным, но, как я понимаю, это даже не было никаким «бегством от мира», религиозным отшельничеством, то есть в этом деревенском житье не было ничего нарочито идеологического или экстатического — «разрыва», «ухода», — а был обычный поиск подходящего собственной натуре способа существования без неврозов и психозов, сопутствующих жизни городского карьерного человека, поиск счастья и гармонии для себя и близких... И он их нашел, несмотря на весь бытовой и обиходный экстрим, сопутствующий его жизни, — в этом я не сомневаюсь.

Он умер от скоропостижного рака 1 марта 2018 года в Красногорской (Брянская область) районной больнице. От постановки диагноза (12 февраля) до смерти прошло всего две недели. Ни на что не жаловался, ничего не болело, и, когда диагностировали рак 4-й степени, были уже метастазы в печени, операцию делать бессмысленно. Как рассказала его жена Наталья, сильный удар по его здоровью и душевному состоянию, который и свел его быстро в могилу, нанесла гибель в 2017 году на Украине его сына Владимира. Сын его вырос в России, он жил вместе с отцом, а после окончания школы вернулся на Украину, там служил в армии и как-то незаметно «идеологически перековался»... А с началом событий на юго-востоке записался добровольцем и погиб в одной из тамошних переделок, воюя на стороне Украины... Для человека, которого на Украине до сих пор вспоминают в печати как «российского писателя-украинофоба», это действительно был сильный удар, настоящая трагедия с оттенком фарса. Не исключаю, что его жена права.

И еще — главным в нем было то, что он поразительным образом излучал душевное тепло, незримую энергию, которая завораживала практически всех, кто с ним вступал хоть в короткое общение, он притягивал к себе людей буквально с первой секунды, с первой улыбки... Удивительно еще и то, что эта энергия струится и из его писем... Вот это был его настоящий дар...

Алексей Козлачков, литератор

Кёльн
шарф

Венские очерки. Гламурная икона XIX века и трудоголик Франц

Продолжение и самая большая часть Венских очерков - много про императрицу Сисси и ее "высокозагадочность", императорский быт, Гитлер и Копье Судьбы, экскурсоводческие глупости, фиакры...

"Уклоняясь от дворцовых обязанностей, Сисси все свое время тратила на уход за собой и самолюбование, иначе это не назовешь. Она гордилась своими пышными, длинными, ниже колен волосами, уход за которыми поглощал весьма значительную часть времени. Их расчесывание и укладка занимали ежедневно два-три часа, а раз в 2 недели – основательное мытье с желтком яйца и коньяком, эта процедура занимала целый день. За волосами ухаживала специальная женщина, которая должна была соблюдать особую гигиену рук, ногтей, одежды. С возрастом, когда волосы стали редеть и выпадать понемногу, что бывает у всех, парикмахерша должна была докладывать императрице о каждом выпавшем волоске – сообщать их количество, которое записывалось в специальную тетрадь. Вину за периодическую потерю волос императрица склонна была перекладывать с природы на свою парикмахершу (хотя та была лучшая в своей профессии, по крайней мере, в Вене, никому другому Сисси не доверяла уход за волосами), будто бы она своими неосторожными движениями вырывала волоски. И нервно ей выговаривала, отчитывала. Постепенно парикмахерша во избежание этих несправедливых выговоров и неприятностей приноровилась прятать выпавшие волоски, незаметно прикрепляя их к клейкой ленте на своем платье. В какой-то момент императрица заметила это и тогда всякую попытку слукавить отплачивала хлестанием парикмахерши по щекам.

С возрастающим азартом, постепенно доходящим до одержимости, Елизавета предавалась и всевозможным диетам. Устраивались регулярные разгрузочные дни на бульоне, на апельсиновом соке, на сыром мясе, на кефире. Вес измерялся трижды в день и записывался в особую тетрадку. А также измерялись обхват икр, талии и запястий. Постепенно ничего кроме разгрузочных дней в рационе императрицы не осталось, чаще всего употреблялся для питания отжатый сок из телятины. Поддержание себя в форме, попытки замедлить старение становились маниакальными. Поклонники этого "мифа о Сисси" со священным трепетом передают и её антропологические данные: при росте 172 см ее вес колебался всю жизнь между 45 и 52 кг, талия - 51 см. Скорее всего, нынешние эскулапы уже говорили бы об анорексии. А тогда это была всего лишь борьба за талию, у Сисси был узнаваемый силуэт, который выделялся издалека, особенно рядом с придворными дамами: тонкая перемычка посредине и две пирамидки, как в песочных часах, и вверху мощный пук волос и шляпка с обязательной вуалью, и с годами обязательный зонтик, которым она закрывалась от фотографов. Судя по всему, этим силуэтом она очень дорожила, но кажется, он немного напоминал старуху Шапокляк из известного советского мультфильма."


шарф

И тетки голые среди дымящихся обломков... (О "Ненастье")

Убедили-таки меня авторитетные "смотрилы" (по аналогии с терпилами) начать просмотр сериала. Вчера начал...
Многообещающая для добротного боевика 1-я серия с хорошими зачинами тем и сюжетных линий - любовь, афганское братство, криминал и проч... Но в начале второй серии для меня всё закончилось, я ее не превозмог, не превозмог уже самое начало - разгром рынка. Как ветеранский союз с дубинами, цепями, тракторами и сиренами идёт громить мирный рынок и делает это радостно и цинично жестоко. Никто из них не воспротивился варварству, прям эсэсовцы какие-то в русской деревне времен второй мировой... Один из главарей этого патриотического объединения по непонятной причине (судя по всему, присутствует тотальная немотивированность большинства сцен) долго преследует какого-то просто пацана, торговца пластинками, и зачем-то загоняет его под поезд, где тот гибнет. Зачем было это делать? Зачем так жестоко? Он ничего не украл, ни на кого не напал... Нет ответа...
Есть обиходное выражение "под дурака косить" или тюремное "включить дурку", кажется, и сценаристы и режиссеры делают это на каждом шагу, щелкают тумблером - и не спрашивай меня, Вася, об мотивации...
Предполагаю, что большинство отказавшихся от просмотра сериала после первых опытов - сломались именно на этой сцене - с досадой выключили (трое мне докладывали именно об этом)... Какая-то дикая залепуха!!

Ну да, сейчас вы мне напомните историю на Котляковском кладбище... Но, каждый, кто даст себе труд вникнуть, поймёт, что это несопоставимые истории. Даже психологически: там делили уже имеющиеся дикие деньги речь шла о десятках миллионов долларов и крушили друг друга, а не мирное население. А здесь - жестоко раздолбили рынок ради неопределённой бизнес схемы, какой-то там идеи... Состоял я в нескольких ветеранских объединения и в России и за границей (правда, в основном, формально), про них можно много сказать и хорошего, и смешного и всякого, но я никогда не слыхал, чтоб кто-то из них занимался массовыми погромами мирного населения... Ерунда какая-то.

Кстати, обсуждение в предыдущем паблике показало, что большинство военных, служивших, не смогли смотреть фильм, сломавшись, очевидно, на том же месте...

Ну, а вообще - сначала я просмотрел большую военную сцену, по просьбе товарища прокомментировать стрельбу из миномета... Даже ему, человеку гражданскому, это показалось неубедительным. Посмотрев внимательно эту сцену в конце 4-ой начале 5-ой серии, я понял, что стрельба из миномета это ещё шедевр реализма во всей этой фантастической абракадабре военных действий от Иванова-Урсуляка. Там хотя бы мину правильной стороной суют и в ствол не заглядывают во время выстрела - уже хорошо! Всё остальное - немотивированные белиберда... Что там происходит в военном отношении - вообще не понятно, но даже если не брать военных аспектов, то всё изображенное насквозь фальшиво - ситуации, мотивации, отношения между солдатами, бессмысленные действия... Всё это какой-то рассказ сантехника о балете, тракториста об опере... Зачастую даже трудно объяснить, что именно не так, всё не так...
Ну, ладно, пара штрихов... Большие красные наушники на голове у военачальника во время боя... Даже, блять, комментировать не хочу... А сам начальник - он кто? Старшина сверхсрочной или срочной службы? Где офицеры? Да если бы колонна из двух бронетранспортеров и одного грузовика оказалась в засаде под обстрелом под командой одного только старшины срочной, да пусть даже бессрочной службы... Такого быть не могло, а если бы случайно получилось, то всю бы ихнюю дивизию трахали бы вдоль и поперек в течение длительного времени, и полетели бы погоны и должности...
Фляга со спиртом... Да знаете ли вы что такое спирт, водка в Афгане? Это необыкновенная ценность - и вовсе ни в каком-то там отвлеченно-экзистенциальном смысле, а в самом сермяжном - на деньги. Хотите, посчитаю по тем курсам, которые у нас водились в мое время? Фляга спирта - это 4 бутылки водки, их стоимость у нас колебалась от 30-ти до 40 чеков Внешпосылторга, берем среднее 35 на 4 = 140 чеков. Это больше половины месячной зарплаты лейтенанта и зарплата рядового бойца месяцев за 10!! Однако чеки Внешпосылторга стоили дороже рублей и менялись к последним как один к трем-четырем... Берем по минимуму: 140 Х 3 = 420 советских рублей - зарплата советского инженера за 3,5 месяца.
Это чья вообще было фляга? Почему она просто валялась? Это у кого-то из солдат была фляга? Хрена се солдатики в той колонне ехали, барыги какие-то! У меня за два с половиной года службы в Афгане ни разу не было, и даже в руках не держал такое богатство - флягу со спиртом! Какой-то просто волшебный сон алкоголика, а не боевая операция... Ну, хорошо - и что надо делать опытному воину, если у него в руках по волшебству оказалась фляга со спиртом? Ну, конечно, ее надо тут же выпить без закуски и запивки прямо, можно сказать, перед окопами душманов - чтоб боялись (интересно, Иванов с Урсуляком когда-нибудь спирт пили? Или только газировку?)...
Ну, что сказать, в принципе, то, что на поле боя валяются всего лишь фляги со спиртом, можно тоже считать еще в каком-то смысле "правдой жизни", приближением к реализму, в конце концов, не бабы же там голые валялись среди дымящихся обломков, а всего лишь спирт... Хотя по мне уж лучше бы были бабы, и они бы со старшиной накинулись на них прям на глазах у душманов (а те оказались надувными да еще заминированными...)
А вот этот заключительный в "боевой" сцене уход двух солдат вопреки приказу неизвестно куда - это что? Я лично не могу себе представить такую ситуацию... То есть молодой солдат на такое бы никогда не решился, а старый и опытный знал, что за это не только трибунал, но и, как написано в присяге - "всеобщая ненависть и презрение трудящихся"... Невыполнение приказа в бою да плюс еще бросить там товарищей!! Даже если бы им и удалось отвертеться от трибунала (это бывало, не всем начальникам хотелось вешать на себя и подразделение такие грехи), такому солдату больше не служить в подразделении, его жизнь сделают невыносимой свои же - "зачмырят" на солдатском жаргоне. Вот у моего товарища Глеба Боброва в его Афганской книге (только что переизданной) хорошо описан один такой случай... Такого солдата даже перевести куда-нибудь будет сложно, за ним всегда будет тянуться этот шлейф предательства, ему в тюрьме будет легче...
И это я ещё сугубо военных аспектов не касался, да и не буду. Это всего лишь война в представлении искусствоведа по образованию Иванова и выпускника Театрального училища имени Щукина - Урсулюка... А военные консультанты нынче, говорят, не положены... Оно и видно...
Ну-у, скажете, это всё военный снобизм и занудство, нельзя так ни смотреть фильмы, ни читать книги, ни жить вообще, не понимая, что у всякого явления и в жизни и, тем более, в искусстве есть определенный модус условности... Человека, который берется по полицейским сериалам судить о состоянии преступности в стране, лучше тут же отправить на консультацию с психотерапевтом, а еще лучше вообще изолировать от общественно-полезной деятельности...
Согласен! Ну, так вы-то меня о чем спрашиваете? О "правде жизни"? Ее там нет ни капли. Точка. Никакого "Цайтгайта" там и не наблюдалось! А детективы, триллеры и боевики сами можете оценить, меня не надо спрашивать... Я их тоже люблю смотреть, но это уж другой разговор... Подозреваю все же, что большинство людей меня спрашивало именно "о правде жизни", о соответствие действительности... Думаю, я ответил.
Про "правду жизни", представляется мне, надо, наверное, снимать какой-нибудь "афганский артхаус", я пока такого не видел (кстати готов предоставить масштабный материал). Вчера ещё поспрашивал знающих товарищей - тоже не видели.
Предполагаю, что и боевик-то вышел не очень хороший, была явственная попытка совместить ежа и трепетную лань в одном противогазе... Там уже в первых же сериях так густо пахнуло фальшью, что мне уже и боевик-то смотреть не захотелось...
Что касается авторов фильма, то для известного прозаика Иванова - это, я бы сказал, характерная беспардонность: свалить в силосную яму торты и помидоры и поссать сверху... Про его творчество весьма рекомендую прекрасную статью Александра Кузьменкова, с которой я полностью согласен, там и про "Ненастье" тоже есть. Вот она:
http://webkamerton.ru/2015/08/gomer-s-gory?fbclid=IwAR0iH1vXxrzmtQs1DxmwwTx3VtqLJrDR48zX2CRX5lXbtQ6XoXlDUhJYQx0
В киноискусстве - я понимаю существенно меньше, Урсуляка хвалят, я этому верю, говорят, что он способен сильно улучшить и очень плохой сценарий, но здесь вот не получилось. Значит, виноват один Иванов ))
шарф

Умер писатель Михаил Лайков

Он был моим лучшим другом - писатель, краевед, селянин. Пару дней назад позвонила дочь его жены Маша из Красной Горы - это такой райцентр в Брянской губернии и сказала, что он скоропостижно скончался 1 марта от рака. От диагноза (12 февраля) до смерти прошло две недели. Ни на что не жаловался, ничего не болело, когда диагностировали рак 4-й степени были уже метастазы в печени, операцию делать бессмысленно. При этом он не имел вредных привычек, вел здоровый образ жизни, жил в деревне Николаевка, где и родился 58 лет назад, разводил пчел, писал. Уж про него-то думалось, что он проживет тыщу лет и умрет из всех нас распоследним... Это просто поразительно! Это как раз тот случай, когда говорят "жил-жил человек, а потом вдруг взял и умер".




Мы учились вместе в литинституте, а потом долгие годы переписывались, изредка встречаясь в Москве, в Жуковском, когда он приезжал за чем-нибудь из своей деревни... Приезжал он, в основном, по литературным делам, в журнале «Москва» его ценили, там печатали его повести. У нас было похожее происхождение (из рабоче-крестьян), похожий жизненный опыт и постепенно сложились похожие литературные пристрастия, которые проверялись в бесконечных дневных и ночных разговорах... Помню, как мы годами опять же печатали с ним «подпольную литературу», все что нельзя было прочитать при Советах, на взломанном исполкомовском ксероксе, который я охранял по ночам... У меня и по сию пору хранится гора этих переплетенных ксероксов, наверное, и у него в деревне тоже... Зачастую мы тут же их читали и тут же обсуждали прочитанное, иногда после насыщенной «книгоиздательской» ночи шли сразу в литинститут и там изнемогали на занятиях, а иногда в баню, где продолжали споры-обсуждения, а потом уж спать... По согласию, мы ни разу не нажились на этих перепечатках, хотя спрос был. Если были силы и возможность печатали для многих товарищей — кто попросит.

Помню, как он написал и напечатал в "Москве" повесть про свою несчастную, политую Чернобылем деревню Николаевку, про беспросветную жизнь там на рубеже 90-х, пьянство, бессмысленность существования... Ему дали литературную премию журнала, он приехал в Москву, а потом в письме рассказывал забавную историю, связанную с это повестью... Писал, что на фуршете к нему подошел «один московский критик» и спросил как, мол, он не боится писать столь откровенно про родную деревню, многих называя по именам? И восклицал по этому поводу: «Леша, это как же нужно оторваться от жизни, живя в Москве, чтоб не понимать, что если провести окружность с радиусом в 200 км от Николаевки, то в обрисованной области если и остались какие-то навыки чтения, то проверить их не на чем... Газет у нас нет, литературных журналов тем более...» Это действительно было время, когда и те, кто умел читать - разучились. А еще через пару месяцев пишет: «А вот помнишь я удивлялся наивности московского критика, а он, как оказалось — будто в воду глядел. Приезжаю я на родину - на станцию в райцентр, там до деревни еще верст 30, стоит подвода с Николаевки, на ней знакомый мужик. Как только меня увидел, сразу кричит, подпрыгнув с подводы: «Чиитали, чиитали, Толстой ты наш ненаглядный...»

Оказалось, что в областном центре в Брянске в библиотеке работал односельчанин, который пролистывал литературные журналы, увидел земляка и передал сочинение колхозному начальству. А те, недолго думая, исполнясь гордости за своего деревенского, читали это целый месяц по колхозному радио... Сельскохозяйственные работы на период литературных чтений в колхозе прекращались.

Миша рассказывал, что домой в тот приезд пробирался огородами, думал, что хату подпалят... Но земляки оказались благонастроены к его критической интонации, просили продолжать в том же духе. Обижались только, ежели он кого не описал, пусть бы и в пьянстве-гулянстве, это на Руси не порок...

В последние несколько лет — может 5, переписка наша прервалась, больно все это было допотопно. Жил-то он в деревне, ни тебе интернета, ни телефона... Пару раз созванивались, он говорил, что для этого надо было залезть на какую-то высокую сосну... Письма из-за границы терялись, да и его ко мне из деревни тоже... Но, оказывается, для настоящей душевной близости не нужно даже и переписываться, я думал о нем, а он обо мне, как оказалось со слов родственников...

Ведь «лучший друг» это что-то вроде идеальной возлюбленной или Прекрасной Дамы средневековых рыцарей, которую можно любить на расстоянии, увидев всего лишь один раз, а потом всю жизнь просто знать «что она где-то есть»... С ним даже не надо встречаться — бухать и разговаривать, с ним уже давно «все ясно» и все переговорено, лучшего ни с кем уже не будет... Потому что «лучший друг» это тот человек, с которым ты пережил разрушение и переустроение мира в твоем сознании, который в этом участвовал наравне с тобой и разделил эти труды... Картина мира уже навеки будет вашего совместного производства, пусть и с позднейшими заплатками... И это единственное место «лучшего друга» занято уже навсегда, и всю остальную жизнь можно уже не встречаться и даже не разговаривать... И даже напротив - делать это опасно — а вдруг он или ты настолько изменились, что уже «не тот и не те». Лучшего друга, как и вечную возлюбленную, лучше всего хранить в сердце наподобие иконы, молясь и удивляясь на них остаток жизни...

Я знаю, что в последние годы он внимательно занимался краеведением, причем предавая этому своему занятию поистине космическое значение. Кое что публиковал, я надеюсь, что теперь выйдет и книга.

Царствие небесное, дорогой друг!

Вот здесь можно почитать некоторые его сочинения: http://readr.su/author/lajkov-mixail

Это было опубликовано в журнале "Москва" №6 за 2008 год, но в сети журнальной публикации нет, только эта:http://krasnayagora.forum24.ru/?1-10-0-00000001-000-0-0

Вот еще мой пост об этой его книжке https://alex-kozl.livejournal.com/149683.html