Category: россия

шарф

Говорит и заговаривается Москва (о Доренко)

По моему скромному мнению, покойного Доренко даже и нельзя назвать журналистом. Он прославился именно как пропагандист разговорного жанра. Самым ярким деянием в его карьере был отстрел блока Примакова и Лужкова на выборах в Думу в 1999 году, чем он занимался оголтело и за отдельные, видимо, деньги от Березовского, с кем, по разным тогдашним еще утечкам, координировал этот расстрел... А оголтелость и цинизм, с которыми он выполнял эту работу по найму не соотностится ни с какими представлениями о журналистике, да и человеческой морали тоже... Так что после того, как он сделал гнусный репортаж из операционной, где Примакову меняли суставы - "гляньте, мол, вот опять нам инвалида подсовывают..." ему бы приличный человек не должен бы и руки подать, а уж из профессии надо бы - поганой метлой... А вот подиж ты - еще 20 лет благополучно проквакал в теле и радиоэфире, как все быстро забывается...

А ведь Примаков был тогда единственной надеждой всех здравомыслящих людей, часто в независимости от партийной окраски, в качестве альтернативы безумному Ёлкину и его окружению, на руку которым сыграл тогда Доренко. И он не мог этого не понимать. Помню ощущение брезгливости от его выступлений, репортажами их не назовешь, это было циничное поливание дерьмом за крупные деньги, все знали, что это так, и он знал, что все это знают и понимают что происходит, но это только добавляло ему нахрапу... Цинизм, это когда делаешь неприличное с восторгом. Вот он и был таким восторженным брандспойтом, подключенным к канализации (Березовскому)...

В последнее время мне тоже доводилось, по большей части случайно, слышать короткие монологи постаревшего Доренко на разных ток-шоу.... Удивительное дело, проработав всю жизнь, так сказать, в "разговорном жанре", он, тем не менее, не мог внятно изложить даже простейшей мысли... Тяжкое впечталение производил это громкий, почти кричащий захлебывающийся голос, да еще с такой инонацией (с вызывающим протягом гласных в конце: "ну, ты что внатуре страх потерял, даа?"), с которой объяснялась шпана в подворотне эпохи развитого социализма... Никто уж даже этого и не помнит из свежей поросли... Понять, что он говорил и к кому выражал претензию своей странной интонацией, было совершнно невозможно... Довольно тяжкое впечаление, в эти минуты мне его становилось немного жаль, как по-человечески жаль становится придурка Невзорова в красном пальте, который тоже работает в том же жанре - еще пожалуй хуже, но диагноз тот же...

Были ли у него вообще какие-то хоть убеждения - не ясно... Из того, что он говорил, понять было совершенно ничего невозможно, Скорее, не было никаких - куда ветер подует...

Вообще - много и попусту говорить это не профессия, это навык, возможно врожденный, который рано или поздно доводит до безумия... То есть рано или поздно говоримое становится чем-то самостоятельным и управляет говорящим, он его уже сам не понимает... Да оратору это уже не кажется важным, то есть не важным становится понимание его еще кем-то, а важным только то, что он сам стоит вот такой красивый в красном пальте и говорит, сам процесс говорения, самоупоение... Так что, ежли ты не прокурор/адвокат, либо преподаватель, который "излагает материал" по определенной, заранее продуманной схеме, то такого хаотического буреломного пиздежа следует избегать любой ценой для душевного здоровья, прежде всего, самого говорящего... Мозг выносит почище водки. Тут уместно вспомнить народную мудрость: говори, да не заговаривайся... То есть народ давно отметил эту особенность болтунов, порождать непролазный туман из сказанного, который уже не поддается ни логике, ни пониманию.

В заключении повторю уже для зануд одну банальность, почти пошлость: да, гибель трагическая, по-человечески жаль, нехай бы жил... но вот память моя об нем именно такая, не вижу необходимости скрывать эту оценку, он мне не друг-не брат, в каких-то особенно благородных деяниях на благо отечества тоже замечен не был, а другого случая сказать не представится, поскольку помнить о нем будут недолго...
PS. А вот тут мне еще добрые люди подсказали, что он еще и за Майдаун 2004 топил... Тоже характерный симптом...

шарф

Генри Торо Брянской губернии

Уходящий 2018 был отмечен для меня большой утратой, в марте внезапно от рака умер мой друг - брянский писатель Михаил Лайков. За прошедшее время удалось опубликовать его писанную перед смертью пьесу и собрать воспоминания о нем товарищей разного периода жизни. Все это благодаря содействию и участию главного редактора журнала "Москва" писателя Владислава Артемова. Еще раз спасибо ему и товарищам, откликнувшимся на просьбу о воспоминаниях.Публикация пьесы и наших мемуаров в конце - здесь.
Теперь на очереди публикация книги.

Я же вытаскиваю из общей публикации свой очерк о Михаиле, поскольку там не только о нем. но немного еще и о поколении тех, кому сейчас 50-60 +


***
Позднеимперское время тянется медленно, и советское не исключение, как будто сгущенка варится, а потом еще так же медленно в чашку наливается — рука устает держать банку. Для мух — липучки, для людей — тянучки, а чтоб выпить водки, надо долго стоять в очереди — уже либо и пить-то расхочется, либо, наоборот, сразу вусмерть... Даже флаг по флагштоку пионерской дружины ползет неимоверно медленно, успевают и марш сыграть, и вскинутая в пионерском салюте рука онеметь... Все процессы замедляются, включая биологические. Например, замедляется даже процесс поумнения вместе с процессом возмужания. Расслабуха, инфантильность и густой храп — всеобщее состояние. кстати, об этом даже тогда писали довольно много всяких статей в журнале «Ровесник», пытаясь разбудить хотя бы молодежь, вот и посейчас помню. И это понятно — все возможности изначально ясны, за выживание не надо драться-кусаться, грызть окружающих — отсюда и позднее возмужание. Интеллектуальные горизонты тоже обозримы — перебродивший и прокисающий соцреализм, а с какими-либо идеями за пределами марксизма, он же ленинизм, даже ознакомиться было негде. Умники скупали хитропродвинутые сборники «Критики буржуазный течений...», там можно было ухватить лишь дальние отголоски тех идей, которыми жило остальное человечество.

Нынче на волне интереса к советскому времени распространился миф о каких-то невероятных советских «социальных лифтах», которые сновали туда-сюда... Не все, к сожалению, помнят и позднесоветскую поговорку по этому поводу о детях генералах, которые никогда не станут маршалами, поскольку у маршалов есть свои дети. Эти «лифты» приходят в движение во времена смут и революций, войн и хаоса, что случилось несколько позже, вот тогда они начинают мельтешить, как челноки на ткацкой фабрике. А в позднесоветское время, на которое пришлась наша с ним юность (мы с одного с ним, 60-го года), эти «лифты» больше были похожи на гусеницу, ползущую по забору, на котором нарисовано крупное слово из трех букв...

Мы все состоим из контекстов, время многое в нас разъясняет, посему и прибег к такой экспозиции из тех времен, нынче слегка подзабытых, чтоб лучше можно было понять умственный и человеческий склад Михаила Лайкова. Вот это позднее выколупывание из скорлупы — это наше родное, общее и для поколения. Пока ума-то наберешься — такого наворотишь...

Писатель Михаил Лайков

Collapse )
К укладке в голову более или менее приличного гуманитарного образования мы приступили тоже довольно поздно по традиционным меркам — в 26 лет, поступив в литинститут. Тогда была распространена еще пролеткультовская по происхождению идея, что сначала человек, особенно литератор, должен был получить «жизненный опыт», а потом уж получать образование, усваивать культуру... В советских семьях более высокого социального статуса и достатка поступали традиционным способом — сначала учиться, а потом жениться, мы же были из простых семей, поэтому у нас было все наоборот, включая женитьбу.

У меня к тому времени за плечами были недопережеванный и недопереваренный умственно и эмоционально Афган, учеба в военном училище и трудовые потуги на традиционном для начинающего сочинителя поприще — по дворницко-грузчицкой части. У него, мне казалось, все было завернуто даже круче и одновременно угрюмей. Родом он из деревни, затем армия, затем беспросветная работа на шинном заводе в Днепропетровске и беспросветное же пьянство в еще довольно юном возрасте. А потом он вдруг бросил пить, как бы очнувшись, стал писать и поступил в литинститут. Интересно, что этот период запойного пьянства он рассматривал как довольно важный жизненный и, боюсь сказать это слово, но все же — «духовный» опыт, опыт преодоления, по крайней мере... Он его не стыдился, а говорил об этом времени с какой-то напряженной скорбью. Хотя обычно это скрывают. Похожее происхождение и в чем-то сходный жизненный опыт нас сближал и сдружил на годы...

А эта поздняя лихорадочная утрамбовка культуры в себя наложила определенный отпечаток на наш характер и писанину... Прилежание наше было страстным и компенсаторно мотивированным, хотелось «восполнить пробелы», обогнать младших товарищей, которым повезло больше, и им не пришлось запойно пить, работать на шинном заводе или воевать. Процесс загрузки знаниями шел круглосуточно, тройным навалом. Пользовались всем — от совковой лопаты до экскаватора, что, разумеется, не могло не породить некоторого мировоззренческого хаоса и трудностей с переработкой информации, но до серьезных повреждений не дошло, психика была здоровой... Довольно быстро менялись взгляды — на мир, на политику, на литературу и религию. Все эти важнейшие сдвиги шлифовались в бесконечных дневных и ночных прениях. Помню, что мы почти не отвлекались на бытовуху, на какую-то суету, девчонок, развлечения, то есть на разговоры обо всем этом, на какие-то сильные переживания по этим поводам. То есть у каждого из нас были какие-то влюбленности-разлюбленности, но я не помню, чтобы мы это обсуждали. Также не помню, чтоб мы с ним пошли куда-то вместе развлекаться, например; ну, кроме бани, где продолжались все те же разговоры... Мы совершали труднейшую, напряженнейшую работу по совместному переустроению мира в своих головах, работа отнимала все наши силы и время, было бы странно искать от нее отпуска и развлечений. Зачем было заниматься пустяками? С тех пор картина мира уже навеки будет нашего совместного производства, пусть и с позднейшими заплатками...

Помню, как мы несколько лет перепечатывали с ним «подпольную литературу» — все, что нельзя было прочитать при Советах легально, на взломанном исполкомовском ксероксе, который я охранял по ночам... У меня и по сию пору хранится гора этих переплетенных ксероксов; наверное, и у него в деревне тоже... Зачастую мы тут же их читали и тут же обсуждали прочитанное. Иногда после насыщенной «книгоиздательской» ночи мы шли сразу в литинститут и там изнемогали на занятиях, а иногда в баню, где продолжали споры-обсуждения, а потом уж спать... По согласию, мы ни разу не нажились на этих перепечатках, хотя спрос был, а денег у нас не было. Если были силы и возможность, печатали для многих товарищей — кто попросит.

Окончание института пришлось на 1991 год, незадолго до переворота и накануне крушения СССР. Он должен был решить, куда ехать жить, чем заняться. Эту проблему решали многие выпускники литинститута, литературная жизнь бурлит в столицах и едва булькает в провинции. Хотя в это время уже все начинало рассыпаться от Москвы до самых до окраин. Но в его случае эта проблема осложнялась еще тем, что его семья — жена и двое детей — жила на Украине, а он был родом из захолустной деревни Николаевки на краю Брянской области. Остаться в Москве у него шансов не было, для этого нужно иметь другие качества характера, другие зубы, локти, улыбку... От Украины, откуда он поступил в литинститут, он тоже отвращался, он уже очень хорошо представлял, куда там все катится, еще по перестроечным впечатлениям, наезжая туда из Москвы во время учебы. Вернуться же с семьей в родную деревню Николаевку, откуда он призывался в армию, — это тогда казалось слишком эксцентричной идеей, на уровне религиозного отшельничества...

Во-первых, это не самое удачное место для начала литературной карьеры для уже успешно заявившего о себе писателя.

Во-вторых, у него было двое маленьких детей, которых надо было кормить, учить, что в деревне делать непросто. Да и украинка-жена не очень-то хотела уезжать из более благоустроенных обстоятельств на востоке Украины (большое село в днепропетровской области) в какую-то захолустную деревню на Брянщине.

Но, пожалуй, главное — это была территория, на которую выпали радиоактивные осадки от Чернобыля, и большинство местных жителей из его деревни уже сбежало, пока он учился в институте. Так что ехать ему было, в сущности, некуда...

Поначалу он честно пытался жить на Украине с семьей, временами сбегая, главным образом от украинских безумств, к себе на родину, в Николаевку, к родителям, там писал и работал по хозяйству. Результатом этих постоянных перемещений стали две книги, обе напечатанные в журнале «Москва». Одна книга о жизни в этой самой политой Чернобылем деревне, о пьянстве и нищете, об умирании деревни. Другая — об Украине и о том, что там происходит в сознании, в политике и в обычной жизни людей в этом самом поселке, где жила его семья. Последняя книга называлась «Гуляй, Украина!» и была опубликована в № 4 за 1998 год журнала «Москва»... Это очень горькая и смешная книга одновременно. Горькая потому, что он в подробностях описывает, как постепенно сходит с ума на идее незалежности и самовозвеличивания простодушное в общем-то население восточных областей Украины, прежде даже не помышлявшее ни о чем подобном. Этим же она и смешная.

У него очень хорошо было развито чувство детали, мимолетной характеристической ситуации, сказанного вроде бы невзначай, но очень показательного слова, он умел подметить отдельные особенности украинской жизни, приобретавшие в этом контексте символическое звучание... Не случайно к этой книге на Украине и тогда, и по сию пору относятся как к «Окаянным дням» Бунина при советской власти, чем-то она действительно похожа на бунинскую. К моменту публикации этой книги в «Москве» стало окончательно ясно, что жить на Украине ему нельзя. Он не сможет, и ему не дадут...

Некоторое время он пытался зацепиться в Ярославле, у друзей, где стала выходить при его участии живая культурно-литературная газета, которых в те годы открывалось довольно много; впрочем, закрывалось еще больше, как-то литература перестала быть всем нужна. И ежели сейчас мы к этому постепенно привыкли, то тогда это была очень неожиданная реальность. казалось, рушится сама жизнь... После короткого периода процветания это предприятие лопнуло, жить стало негде и не на что. Остался один путь — вернуться в родную деревню. Затем он делает несколько попыток перевести семью на Брянщину, украинская жена приезжала туда, присматривалась, но жить там не смогла, и ее тоже можно было понять... Там было все чужое и очень захолустное... Тогда он забрал сына (на Украине с женой осталась младшая дочь) и стал жить в этой деревне вместе с сыном и родителями, постепенно развивая апологию своего лесного отшельничества.

Мне иногда кажется, что его грандиозные краеведческие изыскания последних лет жизни, которые у многих вызывали крайнее удивление, были именно частью этой апологии жительства на родной земле, откуда все сбежали еще в 90-е, а оставшиеся перемерли. К моменту его смерти в марте 2018 года в Николаевке, кроме него и его второй жены Натальи (мужественной, любящей женщины, которая переехала к нему из безопасного и благоустроенного райцентра), проживало еще только семь человек, все пенсионеры. Хотя, по его словам, в 80-х, перед Чернобылем, в деревне проживало почти 700 человек, была школа, асфальтированные дороги, приличная инфраструктура — всех разогнал Чернобыль. По официальным данным, в районе его деревни радиационный фон был одним из самых высоких.

Если коротко, его непонятно откуда пришедшая идея исторических изысканий заключалась в следующем... В высоком радиационном фоне его родной деревни виноват вовсе не Чернобыль, а некая случившаяся в этих местах и вообще на всем юго-западе Древней Руси в XIII веке глобальная катастрофа, скорее всего космического происхождения, возможно метеоритного. Для доказательства он обращался к сравнению летописных источников, а также пришлось освоить основы нуклеарной физики. Например, он считал, что разорение Руси XIII века было не следствием монголо-татарского нашествия, а, напротив, причиной. То есть сначала Русь «пришла в запустение» от какой-то неясной катастрофы, а потом уж «слетелись коршуны» — монголо-татары, добить-поживиться. Кроме глубокого изучения русской истории, летописей, он увлекся жизнью метеоритов, нуклеарным анализом и исследованиями воздействия радиации на природу и живые организмы. Увлекся археологией, сам проводил изыскания в окрестных лесах, собрал коллекцию каких-то важных, как ему казалось, черепков... Его письма середины и конца двухтысячных мне в Германию из Николаевки полны странных просьб — например, разыскать через интернет какие-то американские исследования радиационного фона обратной стороны Луны и разных планет, да и вообще всяческих летающих по космосу тел. При помощи многознающей иностранные языки жены я искал нужные ему сведения — чего не сделаешь ради товарища... Хотя, конечно, мы успокаивали себя тем, что он пишет научно-фантастический роман — что было бы более логично при таких просьбах, — а не исследования по истории Брянской губернии.

Скажете, все это выглядит слишком экстравагантно и фантастично, чтобы не заподозрить его в помешательстве — следствии захолустного житья и одиночества? Алкоголь он, повторяю, не употреблял. Что ж, признаюсь, и ко мне заползала такая мысль... Однако когда мне довелось познакомиться с результатами его исследований, изложенных в простом и увлекательном повествовании, наподобие «Памяти» Чивилихина, и опубликованном в той же «Москве» (2008. № 6), я в значительной степени переменил свое мнение — так все было обстоятельно и логично разъяснено и доказано. И уж во всяком случае это было сделано более убедительно и с большей любовью к истории и самому здравому смыслу, чем в исторических сочинениях одного отмороженного математического академика, завалившего своей историко-фантастической белибердистикой все прилавки книжных магазинов страны на целые десятилетия... Мы, кстати, обсуждали с ним этот феномен, и возможности издания Мишиной книги, и интерес к ней... Я говорил, что это и возможно, и интересно, но он не особенно хотел участвовать в предварительной рекламе своих идей...

Кроме прочего, из изысканий Михаила следовало, что радиация в Николаевке была всегда, по меньшей мере с XIII века... И ничего, жили как-то люди, строили дома, церкви, собирали урожай... Другими словами, зря народ побежал отсюда после Чернобыля, это не так уж и опасно... Кто знает, может, эта его концепция и вдохновение, которое он в нее вкладывал, и стоили ему ранней смерти от ракового заболевания? Хотя все его близкие эту мою догадку опровергают, но вполне возможно, он сумел увлечь своей уверенностью в безопасности этой зоны и их...

Все эти годы, за исключением пяти, наверное, последних лет, мы переписывались... Письма его остроумны и обстоятельны... По три-четыре страницы мелким, неразборчивым почерком с обеих сторон, а иногда еще какие-то дописки на клочках... И помню, что меня это очень раздражало, даже времени на прочтение-разбор они требовали немалого, которого так не хватает обычно, ежели ты в расцвете сил, живешь в большом городе и надо кормить семью... Я уговаривал его писать мне на машинке, если уж не может завести интернет... Сейчас вот, перечитывая его письма, с раскаянием понимаю, что кое-что вижу как будто впервые, а тогда — либо читал невнимательно, либо даже пропускал, не имея достаточного времени и прилежания, чтоб сосредоточиться. Но интернет он там не мог завести при всем желании: там связи почти не было; чтоб позвонить из деревни, он должен был залезть там чуть ли не на самую высокую сосну — оттуда брало.

Для него и время там текло по-другому, не так, как для нас, в городе... У него там был лес (шумел сурово), собаки, пчелы, любимая женщина, и он не раз писал мне, что счастлив и в принципе доволен жизнью... Но там не было необходимого ему, кроме всего перечисленного, интеллектуального и душевного мужского общения с друзьями и единомышленниками, которое так связывало нас в годы учебы... Именно поэтому его письма были такими длинными и обстоятельными. Сейчас, живя в Германии и будучи отделен от нормального русского общения, я его особенно хорошо понимаю, хоть у меня для этой цели и есть интернет, а вот у него не было...

Помню, как он написал и напечатал в той же «Москве» повесть про свою несчастную, политую Чернобылем Николаевку, про беспросветную жизнь там на рубеже и в середине 90-х, пьянство, бессмысленность существования («Безотцовщина. Хроника». Москва. 1997. № 1). Ему дали литературную премию журнала, он приехал в Москву, а потом в письме рассказывал забавную историю, связанную с этой повестью... Писал, что на фуршете к нему подошел «один московский критик» и спросил, как, мол, он не боится писать столь откровенно и нелицеприятно про родную деревню, многих называя по именам? И восклицал по этому поводу: «Леша, это как же нужно оторваться от жизни, живя в Москве, чтоб не понимать, что если провести окружность радиусом 100 км от Николаевки, то в обрисованной области если и остались какие-то навыки чтения, то проверить их не на чем... Газет у нас нет, литературных журналов тем более...»

Это действительно было время, когда и те, кто умел читать, разучились. А еще через пару месяцев пишет: «А вот помнишь, я удивлялся наивности московского критика, а он, как оказалось, будто в воду глядел... Приезжаю я на родину — на станцию в райцентр, там до деревни еще верст 30, стоит подвода с Николаевки, на ней знакомый мужик. Как только меня увидел, подпрыгнул с подводы и кричит: “Чиитали, чиитали, Толстой ты наш ненаглядный...”»

Оказалось, что в областном центре, в Брянске, в библиотеке работал односельчанин, который пролистывал литературные журналы, увидел земляка и передал сочинение на областное радио. А те, недолго думая, исполнясь гордости за своего брянского, читали это целый месяц по радио чуть ли не на всю область, включая родной колхоз... Сельскохозяйственные работы на период литературных чтений в этом колхозе прекращались, все слушали, раскрыв рты, смеялись, перемигивались, некоторые даже пить бросили...

Миша рассказывал, что домой в тот приезд пробирался огородами, думал, что хату подпалят... Но земляки оказались благонастроены к его насмешливой критической интонации, просили продолжать в том же духе. Обижались только, ежели он кого не описал, пусть бы и в пьянстве-гулянстве, это на Руси не порок...

Кажется, в этой деревне вообще не пить можно было лишь в том случае, если ты, например, оказался писателем и при этом ищешь следы древних цивилизаций в окрестных лесах (что он и делал), да и вообще не сильно погружен в потоки повседневности... Все остальные пили. В одном из писем он сообщает: вот, мол, сижу пишу тебе письмо, а за окном по деревне бегает здоровенная баба с колом в руках и пытается огреть им каких-то незримых чудовищ (хорошо еще, что незримых). После получения пенсии она пребывала в двухнедельном запое и всех входящих встречала топором, а теперь вот запой кончился, и она вышла на свободу... Наконец ей вроде бы удалось кого-то настигнуть прямо под его окнами, она лупит этим дрыном изо всей силы по грязи и орет на всю деревню: «ну что, сука, попался!»

Жизнь в деревне, несомненно, была его сознательным выбором. Тут он вряд ли нуждался в нашей жалости, сочувствии, которые иногда слышались из уст товарищей по отношению к нему. Конечно, если представить, что у человека есть безграничные возможности выбора и нет нужды в деньгах, то, вполне возможно, он жил бы на Таити, на Гаити или стал бы китайским императором... Но что говорить об этом иллюзорном выборе? Однако даже в пределах его реального существования у него были разные возможности устроиться в Брянске или в райцентре Красная Гора, он был очень образованный человек, умелый журналист, обстоятельный и ответственный труженик, думаю, ему не трудно было бы сделать минимальную карьеру и зажить «нормальной человеческой жизнью» в городе и суете. Но он выбрал лесное, захолустное жительство, свободу, одиночество и размышления и так прожил почти 30 лет (а не к тому ли мы с ним стремились еще в институте?)... Пусть это многим покажется странным, но, как я понимаю, это даже не было никаким «бегством от мира», религиозным отшельничеством, то есть в этом деревенском житье не было ничего нарочито идеологического или экстатического — «разрыва», «ухода», — а был обычный поиск подходящего собственной натуре способа существования без неврозов и психозов, сопутствующих жизни городского карьерного человека, поиск счастья и гармонии для себя и близких... И он их нашел, несмотря на весь бытовой и обиходный экстрим, сопутствующий его жизни, — в этом я не сомневаюсь.

Он умер от скоропостижного рака 1 марта 2018 года в Красногорской (Брянская область) районной больнице. От постановки диагноза (12 февраля) до смерти прошло всего две недели. Ни на что не жаловался, ничего не болело, и, когда диагностировали рак 4-й степени, были уже метастазы в печени, операцию делать бессмысленно. Как рассказала его жена Наталья, сильный удар по его здоровью и душевному состоянию, который и свел его быстро в могилу, нанесла гибель в 2017 году на Украине его сына Владимира. Сын его вырос в России, он жил вместе с отцом, а после окончания школы вернулся на Украину, там служил в армии и как-то незаметно «идеологически перековался»... А с началом событий на юго-востоке записался добровольцем и погиб в одной из тамошних переделок, воюя на стороне Украины... Для человека, которого на Украине до сих пор вспоминают в печати как «российского писателя-украинофоба», это действительно был сильный удар, настоящая трагедия с оттенком фарса. Не исключаю, что его жена права.

И еще — главным в нем было то, что он поразительным образом излучал душевное тепло, незримую энергию, которая завораживала практически всех, кто с ним вступал хоть в короткое общение, он притягивал к себе людей буквально с первой секунды, с первой улыбки... Удивительно еще и то, что эта энергия струится и из его писем... Вот это был его настоящий дар...

Алексей Козлачков, литератор

Кёльн
шарф

Брянский Генри Торо (о писателе Михаиле Лайкове, прожившем 20 лет в лесной деревне в зоне Чернобыля)

А вот вам прекрасный очерк брянского журналиста и литератора Александра Хандожко о моем недавно умершем товарище, писателе Михаиле Лайкове, с которым мы учились в литинституте (см. ниже публикацию некролога и фотографий). После института и короткой работы в газете в Ярославле он вернулся на родину в деревню Николаевку Красногорского р-на Брянской области, находящуюся в Чернобыльской зоне, где и прожил последующие более чем 20 лет жизни. Писал, разводил пчел, бродил по лесу. В деревне кроме него с женой жило еще 7 человек, в основном ,пенсионеры - ни постоянной связи, ни интернета не было. Была лишь библиотека, привезенная из Москвы, собранная за годы учебы... Очерк предназначался для районной газеты на 55-летие Михаила, но не был опубликован, вот теперь публикуем после смерти.



Свет в окошке
очерк
У Михаила Лайкова есть рассказ «Как мы Россию спасали», который завершается сценой возвращения автора на родину: «Помнится, в Красную Гору, наш райцентр, я приехал, опоздав на автобус до Николаевки. У автостанции стоял «Уазик» с человеком за рулем.
- Николаевка? – переспросил человек. – А где это? Не, не поеду… Я знаю, что ты заплатишь. Но я жену тут жду. И вообще мне в другую сторону.
Еще один человек с машиной, которого я нашел возле рынка, тоже поначалу озадачился вопросом, где это – Николаевка. Но этот согласился отвезти меня. По дороге я поинтересовался, местный ли он и давно ли обзавелся автомобилем. Оказалось, местный и с десятилетним стажем автолюбителя.
Collapse )
- Что же ты, земляк, десять лет ездишь по этим дорогам и не знаешь, где Николаевка. Довольно крупное село было еще совсем недавно, до переполоха с радиацией.
- Да зачем мне знать про твою Николаевку?
- Ну, хотя бы из интереса к окружающему пространству. Никогда не появлялось желание объехать весь район, посмотреть?
- Зачем?
- Я же говорю – из интереса.
- Что тут у нас может быть интересного! Ты сам - то в Николаевку зачем? К родителям в гости?
- Нет, не в гости. Живу я там.
- Живешь? Ты же сам говоришь, все оттуда разъехались от радиации. Как там можно жить? Что там делать? Или пошутил?





- Знаешь, я когда-то думал, что мне сильно не повезло - в такой глуши угораздило родиться. И вот недавно узнал вдруг, как несказанно мне повезло с местом рождения.
Мой возчик с безмолвным недоумением посмотрел на меня. На обочине промелькнул очередной верстовой столб, указавший, что дом приблизился еще на километр. И с необыкновенной силой прозвучал во мне тот голос души, который определяет наш выбор, он говорил: я двигаюсь в правильном направлении, делаю то, что надо.
С того летнего вечера, когда я ехал домой, прошло немало уже лет. И теперь я знаю, что голос души, звучавший с необыкновенной силой в тот вечер, был не обманный голос».
Этот рассказ мне вспомнился в утреннем автобусе, следовавшем на окраину Красногорского района, Брянской области, России. От Николаевки, этой самой окраины, до ближайшей белорусской деревни всего лишь километра четыре лесом и полем. А еще Николаевка пережила все тяготы, выпавшие вместе с радиацией в печально известном 1986 году. И в Николаевке живет писатель Михаил Лайков. Это его родина.
Если к концу 18 –го столетия в Николаевке, которая представляла собой слободу, основанную генеральным хорунжим Н.Д. Ханенко, и которую народ называл Селищем, насчитывалось 59 дворов, то в начале 20-го века было за 170 дворов и проживало больше 1200 человек. В селе имелись земская школа и храм во имя Святителя Николая Чудотворца. А потом весной 1986- го так рвануло на Чернобыльской АЭС… За почти три десятка лет катастрофа на ЧАЭС сделала столько, сколько не сделали годы безверия и Великая Отечественная война.
Вот что пишет Михаил Лайков в историческом расследовании «Дом последнего дня» (журнал «Москва», №6, 2008 г.) : «В пору моего детства то и дело по Селищу ( Николаевке. – Прим. А.Х.) проносился слух о скором начале новой войны. Слух этот всегда оживлял торговлю в сельмаге. Хоть войну ждали атомную, как конца света, однако сами селищане надеялись уцелеть при этом светопреставлении и запасались впрок солью, спичками, мылом. Полагали, что гибельный атом падет на Москву и Америку, а нас в лесной глуши он не достанет. И тем сильней была ошарашенность селищан в мае 1986 года, когда им объявили, что гибельный атом, вырвавшийся из какого-то там Чернобыля, пал не на Москву, не на Америку, а на них.
Гибель подкралась истинно как тать, поразив Селище в пору его расцвета. В начале восьмидесятых годов у нас строились новые производства, магазин, кафе, детский сад, прокладывался водопровод, асфальтировались улицы. Появилась целая новая улица жителей. Народ был полон веры и плодился. Теперь…сквозь асфальт уже растет трава. В руинах школы, магазина, кафе поселились хори и куницы. А в старых церковных липах даже завелся было филин и в недавнюю весну, в очередную годовщину катастрофы, хохотал громко над Селищем.»
Первый автобус в Николаевку прибывает рано, так что все еще окутано жидкими сумерками. Я иду мимо церковных лип, в которых хохотал филин, мимо руин клуба и магазина, где обрели себе пристанище хори и куницы, и знаю, что меня встретят Рыжик и Чита, облают, но свет в окне дома Михаила не сразу вспыхнет. Придется барабанить по стеклу, пока не появится на крыльце заспанный хозяин.




Лайков просыпается поздно и ложится спать поздно. Случается, под самое утро. Чем ночью занимается? Читает, пишет. А свет в окошке его дома – как маяк для заблудившихся водителей, которым надо или в Белоруссию, или в Россию. Они, поколесив по улицам, где стоят дома без окон и дверей и с разваленными крышами, рады-радешеньки этому свету в окошке. Незваные гости извиняются за то, что потревожили, расспрашивают о дороге – и исчезают в ночи, после чего надолго окрест повисает глухая тишина.
Возле дома, огороженного невысоким забором, первой меня встретила такса Чита. Она, свободно гулявщая во дворе, издали обратила внимание на чужого человека и подала звонкий голос. Ее поддержал Рыжик, он попытался выглянуть из-под калитки, но цепь не позволила.
Стучу по оконному переплету, терпеливо жду появления хозяина на высоком крыльце… А потом - горячий чай, на застланном клеенкой столе - мед, клубничное варенье, сыр, пряники и печенье…После промозглого ветра, пробравшего до костей, особенными кажутся тепло и уют сельского дома.
- В Николаевке сейчас живут человек десять, только старики и я. К нам раз в неделю приезжает автолавка, привозит продукты и все, что мои земляки заказывают, - заметил во время чаепития Лайков.
Рассказал он и о тех, кто к нему заглядывает « на огонек». Как-то приезжали с областного телевидения, готовили сюжет о Николаевке. Наведываются сюда и ученые из Санкт-Петербурга, из НИИ радиационной гигиены имени П.В. Рамзаева. Живут несколько дней, делая пробы и беседуя со стариками. Они, конечно, не забывают о Лайкове. А прошлым летом поиски песенного народного творчества привели сюда преподавателей Российской академии музыки имени Гнесиных.
Проявляя гостеприимство, Михаил потчует гостей тем, что сам выращивает на подворье. Овощи – с грядки, мед – с собственной пасеки, они его запивают водой из колодца, до которого от дома метров двадцать. И никто из побывавших в его доме не отказался от угощений хозяина из-за того, что все поданное на стол – «производства» в условиях высокого радиационного заражения территории, наоборот, только нахваливали.
Для стариков Лайков вроде старосты, к нему обращаются по разным вопросам. Когда кого-то одолеет хворь, то просят, чтобы вызвал из Красной Горы «Скорую помощь», из-за чего ему приходится забираться на крышу одного из пустующих домой, потому что оттуда можно дозвониться до Красной Горы. А недавно две пожилые женщины, встретившиеся с ним у автолавки, посетовали на то, что у них уже два дня в домах нет света. В Николаевке стоят два трансформатора, и с тем, от которого старухам поступает электричество, что-то произошло.
- Миша, ты, оказывается, и в электричестве разбираешься, а я думала, что одни романы сочиняешь, - заметила бойкая на язык продавщица автолавки.
- Разбирается, милая, и не только в электричестве…- стали нахваливать его старухи.
Из всего, чем занимается он, помогая землякам, самое печальное – копать очередную могилу. В городе, когда в суете улиц видишь похоронную процессию, то мысль о бренном, кольнувшая сердце, обжигает на минуту-две и в суете быстро забываешь о человеческом горе, а в Николаевке, где каждого знаешь много лет и с каждым делил печали-радости, уход человека в мир иной – заноза в душе, боль от которой не проходит несколько дней.
В этом году Михаилу Лайкову в конце января исполнилось пятьдесят пять. В 1977-ом он в соседнем селе, в Лотаках, окончил среднюю школу. Служил в армии, работал на шинном и сахарном заводах в Днепропетровской и Полтавской областях. Когда в 1986 году решил поступать в Литинститут, то на творческий конкурс отправил по почте поэму «Усталость узнавания». Во время учебы занимался в семинаре, который вел Александр Михайлов, и посещал семинар Сергея Есина. Первая его студенческая публикация – рассказ «Когда возвращаюсь домой», увидевший свет в «Литературной газете». Об этом есть несколько строк в «Дневнике» Сергея Есина: « 28 ноября, среда. Сегодня «ЛГ» опубликовала рассказ Миши Лайкова, тот самый, который я разбирал на семинаре.» А потом последовали и другие публикации - в «Литературной России», журналах «Советская литература», «Лепта», «Грани», «Ост» (Германия), «Москва». В 1995-1997 годы Михаил работал заместителем главного редактора газеты «Очарованный странник».
Лайков – автор стихов, рассказов, статей, повести «Праздники», романов «Возвращение в дождь» и «Успеть проститься», исторического расследования «Дом последнего дня».
«Дом последнего дня» в Николаевке – дом его родителей, пятистенок с тремя большими комнатами, окна которого смотрят на улицу и на просторный двор, где под яблонями на колышках расставлены ульи. Половину кухни занимает печь, на ее лежанке, застланной домотканным половиком, долгими зимними вечерами любят погреть бока хозяин и такса Чита.
В другой комнате – его рабочий кабинет. У окна стоит журнальный столик с радиоприемником, книгами и исписанными мелким почерком листами бумаги. Книжная стенка, сделанная им самим, - до самого потолка. На ее полках теснятся разных форматов и лет издания, которые он собирал всю жизнь. Художественная литература, критика, книги по философии, по истории, по географии… Телевизор он смотрит редко, и в основном программы новостей.
- И сейчас я жалею, что не купил в Москве, когда учился в Литинституте, прекрасные альбомы о китайских художниках. Стоили они по сорок пять рублей каждый. Это были большие деньги по тому времени, что меня и остановило, так как требовалось еще и на что-то жить. Столько времени прошло, а сожаление не утратилось,- заметил Михаил, когда зашел разговор о домашней библиотеке.
Михаил выращивает кроликов, чтобы в доме было постоянно свежее мясо. Летом для них он, готовясь к зиме, заготавливает сено, запасается зерном и на «десерт» им - яблоками, которых полным-полно в дичающих садах Николаевки.
После чая Лайков отправился кормить кроликов, да и собаки заждались теплого кулеша, а я решил пройтись. Тропинка привела меня к сараю, с крыши которого за мной равнодушно наблюдал кот. Возле дома, на скамейке у палисадника, были выставлены ведра, на частоколе забора поблескивали стеклянные двухлитровые банки. На дверях дома висел замок, так что побеседовать с хозяином или хозяйкой не довелось.
По пути мне встретился усохший на корню вяз, а по другую сторону тропинки – сарай с прогнившей крышей, чуть дальше – дом без окон и дверей. От его крыши остались только стропила, которые похожи на скелет обглоданного вороньем животного. Когда шагнул за порог, то в лицо пахнуло плесенью. В доме кем-то разобраны пол и потолок, «кобыла» печки обвалилась, разбросаны поношенная одежда и обувь, сито, прялка, чашки и тарелки. На столе в беспорядке лежат квитанции за уплату электричества, пенсионное удостоверение, другие бумаги, пожелтевшие от времени фотографии, две книги – В.Баранникова и И. Боровицкой «Русский язык в картинках» и А.Менькова «Когда часов не наблюдают…»
Такая картина – пустоты на месте окон и дверей, прогнившие крыши домов и сараев, растасканные по бревнышку или рухнувшие стены – стала обычной для Николаевки, потому что хозяева или уехали, спасаясь от радиации, или умерли. Увидел я и построенный когда-то из красного кирпича дом, от которого остались лишь две стены, а две другие превратились в крошево. А ведь строился он навеки! Но Чернобыль беспощаден ко всему. Только стены остались и от восьмилетней школы, а там, где когда-то за партами сидели ученики, буйствует самосей.
За мостиком через реку Дороговша довелось, присев на скамейку возле дома, побеседовать с Дмитрием Васильевичем Давыденко и его женой Анной Ивановной. Им под семьдесят, они родились и всю жизнь проработали в Николаевке. Он - трактористом, она – дояркой. Сын Володя живет на Брянщине, в Жуковском районе, другой сын, Сергей,- в Гомеле, а дочка Люба - в Краснопольском районе Могилевской области.
Дмитрий Васильевич и Анна Ивановна иной жизни без Николаевки и не мыслят. Все здесь им родное и привычное, переезжать к детям, пока позволяет здоровье, не думают. Одно неудобство – сильный сигнал «Белтелекома» глушит «Ростелеком», так что любой телефонный звонок влетает в рублики, поэтому мобильной связью не пользуются.


Автор очерка Александр Хандожко с другом - Михаилом Лайоквым

При таком положении дел городские жители завалили бы все инстанции жалобами, а в Николаевке безропотно довольствуются тем, что есть. Автобус ходит, автолавка приезжает, газеты и пенсии доставляют – и слава Богу! Потому что это их Родина! Из-под пера Михаила Лайкова на бумагу вылилось такое признание: «Как отрадно возвращение домой! Особенно в осенний, промозглый или в зимний, морозный день. Приезжаешь, растапливаешь печку, завариваешь чай и долго потом сидишь перед печкой, глядишь на огонь. Как сладостно это чувство дома! И нигде больше оно с такой силой не овладевает мной, как только здесь, в Селище, где мой старый дом. Хотя я живал-поживал во многих городах и весях, но мой дом всегда был здесь. Сюда я возвращался постоянно. А в последние годы если и уезжаю отсюда, то лишь на короткое время. Нет нигде в другом месте вот этой вечерней звезды над лесом, которая первая появляется на небе, на которую я люблю глядеть с крыльца дома. Нет нигде такого запаха весенней земли, какой бывает только здесь, нет таких закатов, такого высокого неба, такой тишины...
Но пока что не погас еще последний огонь в последнем очаге Селища. И дом здесь - как Божья милость, дарование минут тишины и раздумий. Зажигаешь огонь в печи, глядишь в огонь, вспоминаешь: что это было с нами - тогда и сейчас?»
…В два часа дня приезжает из Красной Горы рейсовый автобус, пора возвращаться в райцентр. Перед дорогой снова пьем чай с вареньем. Кгода уходил, то Рыжик, миролюбиво уже облаяв, Как бы озадачился тем, что зачем уезжаю, когда в Николаевке так хорошо. Лайков и Чита меня провожают до места прибытия автобуса. Минут десять ожидания – и вот автобус появляется…
2015 г.
А.Хандожко,
Красногорский район,
Брянская область.
шарф

Умер писатель Михаил Лайков

Он был моим лучшим другом - писатель, краевед, селянин. Пару дней назад позвонила дочь его жены Маша из Красной Горы - это такой райцентр в Брянской губернии и сказала, что он скоропостижно скончался 1 марта от рака. От диагноза (12 февраля) до смерти прошло две недели. Ни на что не жаловался, ничего не болело, когда диагностировали рак 4-й степени были уже метастазы в печени, операцию делать бессмысленно. При этом он не имел вредных привычек, вел здоровый образ жизни, жил в деревне Николаевка, где и родился 58 лет назад, разводил пчел, писал. Уж про него-то думалось, что он проживет тыщу лет и умрет из всех нас распоследним... Это просто поразительно! Это как раз тот случай, когда говорят "жил-жил человек, а потом вдруг взял и умер".




Мы учились вместе в литинституте, а потом долгие годы переписывались, изредка встречаясь в Москве, в Жуковском, когда он приезжал за чем-нибудь из своей деревни... Приезжал он, в основном, по литературным делам, в журнале «Москва» его ценили, там печатали его повести. У нас было похожее происхождение (из рабоче-крестьян), похожий жизненный опыт и постепенно сложились похожие литературные пристрастия, которые проверялись в бесконечных дневных и ночных разговорах... Помню, как мы годами опять же печатали с ним «подпольную литературу», все что нельзя было прочитать при Советах, на взломанном исполкомовском ксероксе, который я охранял по ночам... У меня и по сию пору хранится гора этих переплетенных ксероксов, наверное, и у него в деревне тоже... Зачастую мы тут же их читали и тут же обсуждали прочитанное, иногда после насыщенной «книгоиздательской» ночи шли сразу в литинститут и там изнемогали на занятиях, а иногда в баню, где продолжали споры-обсуждения, а потом уж спать... По согласию, мы ни разу не нажились на этих перепечатках, хотя спрос был. Если были силы и возможность печатали для многих товарищей — кто попросит.

Помню, как он написал и напечатал в "Москве" повесть про свою несчастную, политую Чернобылем деревню Николаевку, про беспросветную жизнь там на рубеже 90-х, пьянство, бессмысленность существования... Ему дали литературную премию журнала, он приехал в Москву, а потом в письме рассказывал забавную историю, связанную с это повестью... Писал, что на фуршете к нему подошел «один московский критик» и спросил как, мол, он не боится писать столь откровенно про родную деревню, многих называя по именам? И восклицал по этому поводу: «Леша, это как же нужно оторваться от жизни, живя в Москве, чтоб не понимать, что если провести окружность с радиусом в 200 км от Николаевки, то в обрисованной области если и остались какие-то навыки чтения, то проверить их не на чем... Газет у нас нет, литературных журналов тем более...» Это действительно было время, когда и те, кто умел читать - разучились. А еще через пару месяцев пишет: «А вот помнишь я удивлялся наивности московского критика, а он, как оказалось — будто в воду глядел. Приезжаю я на родину - на станцию в райцентр, там до деревни еще верст 30, стоит подвода с Николаевки, на ней знакомый мужик. Как только меня увидел, сразу кричит, подпрыгнув с подводы: «Чиитали, чиитали, Толстой ты наш ненаглядный...»

Оказалось, что в областном центре в Брянске в библиотеке работал односельчанин, который пролистывал литературные журналы, увидел земляка и передал сочинение колхозному начальству. А те, недолго думая, исполнясь гордости за своего деревенского, читали это целый месяц по колхозному радио... Сельскохозяйственные работы на период литературных чтений в колхозе прекращались.

Миша рассказывал, что домой в тот приезд пробирался огородами, думал, что хату подпалят... Но земляки оказались благонастроены к его критической интонации, просили продолжать в том же духе. Обижались только, ежели он кого не описал, пусть бы и в пьянстве-гулянстве, это на Руси не порок...

В последние несколько лет — может 5, переписка наша прервалась, больно все это было допотопно. Жил-то он в деревне, ни тебе интернета, ни телефона... Пару раз созванивались, он говорил, что для этого надо было залезть на какую-то высокую сосну... Письма из-за границы терялись, да и его ко мне из деревни тоже... Но, оказывается, для настоящей душевной близости не нужно даже и переписываться, я думал о нем, а он обо мне, как оказалось со слов родственников...

Ведь «лучший друг» это что-то вроде идеальной возлюбленной или Прекрасной Дамы средневековых рыцарей, которую можно любить на расстоянии, увидев всего лишь один раз, а потом всю жизнь просто знать «что она где-то есть»... С ним даже не надо встречаться — бухать и разговаривать, с ним уже давно «все ясно» и все переговорено, лучшего ни с кем уже не будет... Потому что «лучший друг» это тот человек, с которым ты пережил разрушение и переустроение мира в твоем сознании, который в этом участвовал наравне с тобой и разделил эти труды... Картина мира уже навеки будет вашего совместного производства, пусть и с позднейшими заплатками... И это единственное место «лучшего друга» занято уже навсегда, и всю остальную жизнь можно уже не встречаться и даже не разговаривать... И даже напротив - делать это опасно — а вдруг он или ты настолько изменились, что уже «не тот и не те». Лучшего друга, как и вечную возлюбленную, лучше всего хранить в сердце наподобие иконы, молясь и удивляясь на них остаток жизни...

Я знаю, что в последние годы он внимательно занимался краеведением, причем предавая этому своему занятию поистине космическое значение. Кое что публиковал, я надеюсь, что теперь выйдет и книга.

Царствие небесное, дорогой друг!

Вот здесь можно почитать некоторые его сочинения: http://readr.su/author/lajkov-mixail

Это было опубликовано в журнале "Москва" №6 за 2008 год, но в сети журнальной публикации нет, только эта:http://krasnayagora.forum24.ru/?1-10-0-00000001-000-0-0

Вот еще мой пост об этой его книжке https://alex-kozl.livejournal.com/149683.html
шарф

Киргизский таксист

Мой новый/старый очерк о киргизском таксисте в Москве... Написал быстро еще зимой еще на родине начал - во время пребывания этойзимой. Но вот дошли руки отредактировать и опубликовать - только сейчас

- Вы, русские, странные, мне кажется, в жизни чего-то явно не понимаете... Во-первых, дети это радость и богатство, а во-вторых, это одного родить дорого, а если к нему еще несколько, то каждый следующий обходится дешевле... Я ведь новое только для первого все покупаю, да и то иногда родственники помогают. А потом это идет всем остальным, оно же не изнашивается. А еда, это вообще ерунда... что они там едят-то? Вон жена плову наварила и едим несколько дней. Зато я их всему научу, хорошими людьми быть научу, да еще образование получат, профессию – на старости лет не бросят отца. Если даже каждый мне по 5 тыщ потом отстегнет — мы с женой не пропадем в старости... Вот так мы считаем — зачем дети? Чтоб хорошими людьми были, чтоб родители не пропали в старости.
шарф

О русском и "украинском" мирах...

шарф

Об культуре и ракетах

(Дню стратегического ракетчика посвящается!)
Посмотрите этот трехминутный ролик, не пожалеете! Там нет ничего о ракетах, а только о музыке...
Это репортаж из маленького, но знаменитого Козельска о фестивале славянской музыки "Оптинская весна". Послушайте какие там песни поют (даже в отрывках восхищает), какие красивые девицы, как одеты/причесаны, какие у них благородные лица... Там отрывок пения уже знаменитой 14-ти летней девочки Маши Климовой, которая собирает и поет древние песни, да так, что зал мгновенно замолкает, скованный хтоническим оцепенением от звучащего мелоса прародины...
Но самое удивительное - в конце ролика, там огласили список многолетних спонсоров фестиваля... Их три:

1) Козельское казачество
2) монастырь Оптина пустынь
и - ВНИМАНИЕ!!! - самое убийственное -
3) КОЗЕЛЬСКАЯ РАКЕТНАЯ ДИВИЗИЯ!

Теперь же, братия и сестры, хочется сказать простое человеческое "блять"!

Вот интересно, этот фестиваль лучше или хуже театра Райкина с его гомиками, а также театров Табакова и Миронова с их туповатым юмором (об этом был пост у меня ниже) и рожами зажравшихся котов? Это я назвал три театра-лидера в госфинансировании.... Напомню - у МХТ где-то 370 млн в год, у Наций где-то около 300, у Райкина 250... Личный доход Табакова и Миронова примерно по 45 млн в год (столичные завклубами) И только в одной Москве финансируются более 100 театров, после чего их руководители устраивают истерики по поводу свободы творчества...

А тут монастырь и ракетная дивизия спонсируют фестиваль народной музыки!!

Если кто-то думает, что у ракетной дивизии денег куры не клюют, то это может быть лишь если они ядерными боеголовками нашими приторговывают специально для культуры... Ну, или офицеры скинулись на культуру с зарплаты... Ну, может, наверное, еще накормить участников солдатской кухней, отнимая у солдат...

Может отнять-то хоть что-то уже не у солдат? Вот что имеет бОльшее отношение к русской культуре - театр Райкина с плящущими голоногими деффькими и спектаклем о трагичном гомосексуальном выборе или этот фестиваль?

Да здравствует Козельская ракетная дивизия - неиссякаемый источник русской культуры! :))
С праздником, дорогие ракетчики!!

шарф

Брянский философ из Трубчевска

У неаполитанской жены на экскурсии по Кельну русская группа: наармальные такие мужики из Брянской, Орловской, Курской губерний - сельскохозяйственные менеджеры, что-то тут высматривают, выискивают, покупают технику и технологии. Сельское хозяйство, говорят, оживилось. Все навеселе после обеда, часть пошла допивать самостоятельно, любознательные остались.

Встретили человеческим сочувствием, - рассказывает жена: " У вас здесь плохо, да? Из дому не выйти, на женщин мигранты нападают, дома жгут, бесчинствуют... Но ничё, не бойтесь, если вот щас во время экскурсии будут нападать, мы вас защитим, в обиду не дадим".

А потом всю экскурсию между делом оглядывались кругом, все искали мигрантов, а их как-то не густо. Так ни одного и не увидели. Зато увидели над одним из кабаков развевается пестрое знамя ЛГБТ. Мужики его опознали и накинулись с распросами. Ну, жена им разъяснила, что, мол, да - Кельн в этом отношении очень передовой город, здесь даже парад летом проводится, общественность гомосоциалистическая очень большая...
- Толерантность! - хмуро выругались мужики, при этом, чувствовалось, что слово "блять" они проглотили из вежливости.

Наконец, подошли к сувенирному киоску, там толпилась группа мелких латиноамериканцев. Один мужик почти обрадованно: "Ну, вот же - целая толпа мигрантов, и сувенирами интересуются, поди ж ты... За сувенирами сюда что ли приехали? А выдают себя за нищих..."
Жена разъясняет, что это не мигранты, а туристы.
- Тьфу, блин! Так где ж у вас тут мигранты-то, кто бузит, как по нашему телеку показывают? У нас их, наверное, в райцентре больше, чем здесь, - мужик разочарован.
- А вы откуда? - спрашивает жена.
- Да вы ж, наверное, не знаете, небольшой город на юго-западе от Москвы - Брянск.
- Хм, - усмехается жена, - почему ж не знаю, даже бывала там и еще в Трубчевске - в области...
- Ниче себе! Как же вас туда занесло - в Брянск, да еще в Трубчевск, это ж вообще у черта на куличках!?
- Я писала научную работу в университете про одного вашего известного брянского философа и поэта, он жил в Трубчевске, я туда ездила - посмотреть места. Невероятная природа, сопоставимая только с Южной Италией...
- Брянского философа? - у мужика удивленно вытягивается лицо. - Что за философ?
- Ну да, брянского или можно даже сказать - трубчевского... Но только вы, наверное, не знаете, - говорит жена.
- Да ладно, ну шо за философ-то? У нас культуру-то ой как берегут... Всех, кого надо, мы знаем, и на доски вешаем...
- Даниил Андреев.
- Ну, ни хрена себе - даже и не слыхал! - признается мужик и лицом, как рассказывает жена, выражает прямодушное восхищение...

Конец экскурсии вышел триумфальным. Сельскохозяйственные мужики очень высоко оценили степень проникновения моей жены в русскую культуру, хоть и философа этого никто больше не знал, а из знакомых философов все знали только Гегеля, его и назвали на всякий случай... Звали ее выпить вместе - за брянскую философию и международную солидарность, но она не пошла, поддержала словесно.

Кстати, еще жена с удивлением узнала от мужиков, что они очень радуются санкциям, и просят их не отменять еще хоть некоторое время... Щас вот технику закупят, технологии...

Ну, за брянскую философию!
шарф

Русские оккупанты убивают ни в чём не повинных украинцев...

У меня тоже есть похожий опыт общения с украинцами (а у кого его нет:)))

Скопировал текст из Фейсбука вот отсюда: https://www.facebook.com/andrey.malahov.94/posts/821851931206220?fref=nf


Свидомость, как вид наркомании.
Позвонил приятель, сказал что его авто в ремонте и попросил отвезти его в аэропорт. надо встретить его
двоюродную сестру, отвезти в Центр микрохирургии глаза, и потом домой....

Женщине 68 лет, проживала в Сватово... Родственники еле чуть ли не
силой посадили ее в Борисполе в самолет до Калининграда.. Она не видит
практически на правый глаз.... Пол девятого рейс сел в Калиниграде....
Боже, это надо видеть... Зоя Космодемьянская перед казнью в окружении эсесовцев...

Еще раз - женщине 68 лет, из них 20 лет в школе до директора и потом
третий секретарь райкома КПСС... Идеология насколько я помню.... Сжатые
губы, поднятый нос, и в то же время зыркает глазом по сторонам....
Увидела кафе - боком- боком глянуть что есть и на ценники.
Увидела полицейских с автоматами на выходе - сжалась и как бы пряталась за брата...

Первый шок при выходе на перрон аэропорта - огромная площадка забита
новенькими иномарками. Встала как вкопанная.... Потом когда вышли на
скоростную автотрассу. Молчала, крутила головой...
При въезде в Калининград позвонила жена товарища попросила кое что купить. Стали у торгового центра "Аврора".
- Валя, мы сейчас быстро в магазин и поедем, посиди.... - Нет я с тобой...

Ну и я пошел купить минералочки... Это был второй шок, самый шоковый -
набитые снедью прилавки, колбаса по 200 рублей а не по 2000... Смеющиеся
люди, которые не гребут все это богатство мешками, а просто что то
покупают...
Я смотрел со стороны... Вы думаете у нее было
изумление? Нет, она все больше и больше наливалась просто не
передаваемой даже не злостью, а злобой... Дальше только апатично
молчала...
В Центре все прошло быстро, назначили день операции, и мы поехали домой...

Через час ее прорвало.... Нет надобности передавать весь лившийся минут
20 понос. Смысл - мы оказывается еще сволочнее чем показывают в
передачах по телевидению... Потому что мы не должны так жить... мы
должны жить намного хуже ее родной Украины.
Потому что это мы
сотворили с Украиной то что там сейчас происходит. Путин специально
поставил Януковича что бы он обворовал всю страну и увез все деньги в
Россию
Мы не даем ей жить так как она хочет. мы не даем вступить в
Евросоюз, где Украину ждут что бы сделать демократическим государством
(ВНИМАНИЕ - они ДОЛЖНЫ сделать!!!)
Мы прислали нелюдей которые
оккупировали Донбасс и оставили всю Украину без угля... Русские
оккупанты убивают ни в чём не повинных украинцев, не дают им жить.

Русские войска ворвались в Крым и отняли у Украины, вырвали ее сердце...
нанесли кровоточащую рану. Украина никогда не смирится. Надо сто лет -
будем ждать сто лет. Теперь перед всеми украинцами есть Великая Цель -
вернуть Крым и уничтожить источник Зла - Россию...
И при этом бормотание что Европа с нами, вам крышка, с нами сами США!!! и если бы меня не заставили бы хрен бы я...

Попытки брата вставить слово поднимали еще более бурную волну... Затем
она заплакала.... Я ему глазами приказал - заткнись, пусть баба ревет...
Сразу замечу - она русская, по украински почти не говорит, пыталась, но так это выглядело коряво....
Вечером позвонил - как?
Коррида - был ответ...
Потребовала ей Шустера передачу и новости укр телевидения....
В доме они вообще убрали телевизор в зал.... Не посмотрев передачу устроила истерику как маленький ребенок...
Новости российские ей даже не предложили - побоялись. Жду развития событий.....
Коля сказал что это выглядело как будто наркоману не дали дозу.....
шарф

Хоть камни с неба...

Товарищ вернулся из Севастополя. Говорит, по всему городу висят странные плакаты: "Мы в России... Что дальше?" Наверное, они имеют какое-то мотивирующее значение... как-то все это сложно, мне не понятно. А в одном месте они с товарищем, кстати, адмиралом в отставке увидели вот эту картинку... Адмирал бросился радостно звонить сослуживцу на балтийском флоте: "Ты представляешь..."

плакат